Моя фантазия, вероятно.
В доме, хвала создателю, нет никаких детей, но слуги (эти люди рождаются без нервов!) иногда поощряют деревенских.
Дети - какое отродье! О боже, какое отродье!
Признаться ли вам, мистер Хартрайт, я так хотел бы усовершенствовать их конструкцию!
Природа создала их, как специальные механизмы для издавания криков, но наш очаровательный Рафаэль представлял их себе в тысячу раз привлекательнее, не так ли?
Он указал на картину, в верхнем углу которой были изображены традиционные головки херувимов итальянской школы, - курчавые облака служили им удобной опорой для подбородков.
- Вот идеал! - сказал мистер Фэрли, осклабившись на херувимов.
- Такие милые розовые личики! Такие милые нежные крылышки - и ничего больше!
Ни грязных ног для беготни, ни крикливых глоток для воплей.
Какое бесконечное превосходство мечты над реальностью!..
Я опять закрою глаза, если позволите.
Так вы вправду займетесь рисунками?
Я так рад!
О чем мы хотели еще поговорить? Я забыл.
Не позвоните ли вы Луи?
К этому времени я так же страстно желал закончить наше свидание, как, по-видимому, и мистер Фэрли. Я решил обойтись без помощи лакея.
- Единственное, о чем я хотел спросить вас, мистер Фэрли, - сказал я, - касается моих уроков с молодыми леди.
- Вот именно, - сказал мистер Фэрли.
- Я хотел бы иметь достаточно сил, чтобы разобраться в этом. Но у меня нет сил.
Пусть молодые леди, которые будут пользоваться вашими любезными услугами, сами решают... Да!
Моя племянница очень любит ваше очаровательное искусство.
И знает о нем достаточно, чтобы понимать, насколько она в нем слаба.
Пожалуйста, займитесь этим.
Мы поняли друг друга, не так ли?
Я не смею отрывать вас дальше от ваших прелестных занятий.
Так приятно договориться обо всем, покончить со всем житейским!
Не откажите позвонить Луи, чтобы он отнес папку в ваши комнаты.
- Я отнесу ее сам, мистер Фэрли, если позволите.
- В самом деле?
У вас хватит сил?
Как приятно быть таким сильным!
Вы уверены, что не уроните ее?
Счастлив, что вы в Лиммеридже, мистер Хартрайт.
Я такой мученик, что вряд ли смогу часто наслаждаться вашим обществом.
Вы постараетесь, уходя, не очень хлопнуть дверью и не уронить папку?
Благодарю вас.
Осторожнее с портьерами - малейший шум вонзается в мои бедные нервы, как нож.
Всего лучшего.
Когда портьеры бесшумно раздвинулись и двери неслышно закрылись за мной, я на мгновение остановился в маленьком холле, и глубокий вздох облегчения вырвался из моей груди.
Покинув мистера Фэрли, я как будто вынырнул на поверхность, пробыв долгое время в холодной зеленой тине.
Усевшись за работу в моей веселой студии, я первым долгом решил как можно реже показываться в апартаментах хозяина дома, разве только в тех исключительных случаях, когда он сам меня пригласит.
Покончив с этим вопросом, я снова обрел душевное равновесие, нарушенное высокомерной развязностью и наглой учтивостью мистера Фэрли.
Остаток утра прошел спокойно и приятно за работой: я просматривал рисунки, раскладывал их, обрезал обтрепанные края и приготовлял их для окантовки.
Но чем дальше, тем нетерпеливее ждал я двух часов. Мне не сиделось на месте, я не мог сосредоточиться, работа моя не клеилась, хотя и была весьма несложной.
Ровно в два я, немного волнуясь, спустился в столовую.
Возвращение в эту комнату сулило мне много неожиданностей.
Я должен был познакомиться с мисс Фэрли и, что было еще интереснее, если розыски мисс Голкомб в семейных архивах увенчались успехом, разгадать тайну женщины в белом.
VIII
Когда я вошел в столовую, мисс Голкомб уже сидела за столом в обществе какой-то пожилой дамы.
Эта дама, с которой меня познакомили, была миссис Вэзи, старая гувернантка мисс Фэрли. Ее-то и назвала утром моя сотрапезница "воплощением добродетели", заметив, однако, при этом, что миссис Вэзи "не идет в счет".