Я спрашивала себя только об одном: нашел ли он ее?
Продолжаю.
Ночь прошла, снова не принеся никакого улучшения в состоянии здоровья мисс Голкомб.
На следующий день ей стало немного лучше.
Через день после этого миледи графиня, никому из нас не сказав о цели своей поездки, уехала с утренним поездом в Лондон. Ее благородный супруг со своей обычной внимательностью провожал ее на станцию.
Теперь я осталась ухаживать за мисс Голкомб совершенно одна. Ввиду намерения леди Глайд не отходить от одра больной я предвидела, что мне придется в дальнейшем ухаживать еще и за ней.
Единственным важным событием в тот день была неприятная стычка, происшедшая между милордом графом и мистером Доусоном.
Вернувшись со станции, милорд граф вошел в будуар мисс Голкомб, чтобы справиться о ее здоровье.
Я вышла из спальни поговорить с ним, а мистер Доусон с леди Глайд остались около больной.
Граф по дробно расспрашивал меня о лечении и симптомах.
Я доложила ему, что лечение было так называемым "физиологическим", а симптомы в промежутках между вспышками лихорадки указывали на растущую слабость и полный упадок сил.
В это время мистер Доусон вышел из спальни.
- Доброе утро, сэр, - сказал милорд граф, обращаясь к доктору самым изысканным образом, с аристократической настойчивостью, против которой невозможно было устоять.
- Боюсь, что никаких признаков улучшения нет?
- Напротив. Я нахожу, что больная чувствует себя гораздо лучше.
- Вы все еще настаиваете на вашем методе лечения?
- Я настаиваю на лечении, подсказанном мне моим профессиональным опытом.
- Разрешите высказать вам одно замечание по поводу чрезвычайно важного вопроса о профессиональном опыте, - заметил милорд граф.
- Я не осмеливаюсь больше советовать, я осмелюсь только спросить.
Сэр, вы живете вдали от гигантских центров научной деятельности - от Лондона и Парижа.
Слыхали ли вы, что лихорадку успешно и разумно лечат, подкрепляя ослабевшего пациента вином, коньяком, нашатырным спиртом и хиной?
Долетала ли до ваших ушей эта новая ересь высочайших медицинских светил? Да или нет?
- Если б этот вопрос задавал мне врач-профессионал, я был бы рад ответить на него, - сказал доктор, открывая дверь, чтобы уйти, - но вы не врач, и, простите, я отказываюсь отвечать вам.
Получив эту пощечину, милорд граф, как истый христианин, кротко подставил другую щеку и самым любезным образом сказал:
- До свиданья, мистер Доусон.
Если б мой покойный дорогой муж имел счастье познакомиться с милордом графом, как высоко он и граф оценили бы друг друга!
Поздно вечером с последним поездом вернулась миледи графиня и привезла с собой сиделку из Лондона.
Мне сказали, что имя этой особы миссис Рюбель.
Ее внешность и ломаный английский язык выдавали в ней иностранку.
Я всегда воспитывала в себе гуманную снисходительность по отношению к иностранцам.
Они не обладают нашими преимуществами и благами. В огромном большинстве своем они воспитаны в слепых заблуждениях папизма.
Моим постоянным правилом и заповедью, так же как это было постоянным правилом и заповедью моего дорогого покойного мужа (смотри проповедь XXIX в собрании проповедей преподобного Самюэля Майклсона, магистра богословия), было: "Отойди от зла и сотвори благо - или: поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступили с тобой".
Вследствие этого я не стану говорить, что миссис Рюбель показалась мне щуплой, сухой, хитрой женщиной лет пятидесяти или около того, со смуглым цветом лица, как у креолки, и острыми светло-серыми глазами.
Также не упомяну я в силу вышеуказанных причин, что платье ее, хотя оно и было из гладкого черного шелка, было неподобающе дорогим по материалу и слишком разукрашено у ворота отделками и финтифлюшками для особы ее возраста и положения.
Мне не хотелось бы, чтобы обо мне говорили подобным образом, и потому мой долг - не говорить ничего подобного про миссис Рюбель.
Я только замечу, что держалась она если и не совсем вызывающим образом, то весьма осторожно и скрытно, - больше наблюдала и мало говорила, возможно из скромности или неопределенности своего положения в Блекуотер-Парке. Не упомяну я также о том, что она отказалась поужинать (что было, конечно, очень странно, но, пожалуй, не подозрительно), хотя я сама любезно пригласила ее разделить скромную трапезу у меня в комнате.
По предложению графа (это было так характерно для его всепрощающей доброты), миссис Рюбель не должна была приступать к исполнению своих обязанностей до тех пор, пока доктор не повидает ее и не выразит своего согласия взять ее на должность сиделки.
По-видимому, леди Глайд была против того, чтобы новая сиделка была допущена к мисс Голкомб.
Такое отсутствие терпимости по отношению к иностранке со стороны такой образованной и утонченной леди очень удивило меня.
Я осмелилась заметить:
- Миледи, все мы должны помнить, что не следует торопиться осуждать малых сих - наших подчиненных - только потому, что они чужестранцы.
Но леди Глайд, казалось, не расслышала меня.
Она только вздохнула и поцеловала лежащую поверх одеяла руку мисс Голкомб.
Едва ли рассудительный поступок у одра больной, нуждающейся в полнейшем покое.
Но бедная леди Глайд ничего не смыслила в уходе за больными, совершенно ничего, и я, к сожалению, должна это отметить.
На следующее утро миссис Рюбель пришла в будуар, чтобы доктор на пути в спальню повидал ее и дал свое согласие.
Я оставила леди Глайд подле мисс Голкомб, дремавшей в это время, и присоединилась к миссис Рюбель только для того, чтобы она не чувствовала себя одинокой и не нервничала по поводу своего неопределенного положения.
По-моему, она усмотрела в этом какой-то другой умысел.
Она была как бы заранее уверена в согласии мистера Доусона и сидела, спокойно глядя в окно, очевидно наслаждаясь душистым, свежим воздухом.
С точки зрения некоторых лиц такое поведение показалось бы дерзким и самоуверенным.