Из своего добровольного изгнания я вернулся, как надеялся и верил, другим человеком.
Испытания моей новой жизни закалили меня.
В суровой школе крайней нужды и лишений воля моя стала сильной, сердце мужественным, разум самостоятельным.
Я уехал, спасаясь от собственной судьбы.
Я вернулся, чтобы встретить судьбу, как подобает мужчине.
Вернулся к неизбежной необходимости подавлять свои чувства, зная, что так суждено.
Горечь ушла из моих воспоминаний, осталась только печаль и глубокая нежность к тем счастливым, незабвенным минувшим дням.
Раны прошлого не зажили. Я не перестал чувствовать непоправимую боль из-за обманувших меня надежд, но научился нести свой крест.
Лора Фэрли жила в моем сердце, когда корабль уносил меня вдаль и я в последний раз глядел на исчезавшие в тумане берега Англии.
Лора Фэрли жила в моем сердце, когда корабль нос меня обратно и утреннее солнце озаряло приближавшиеся родные берега.
Перо мое пишет имя, которое она носила прежде, в сердце моем по-прежнему живет старая любовь.
Я все еще пишу о ней, как о Лоре Фэрли.
Мне трудно думать о ней, трудно говорить о ней, называя ее по имени ее мужа.
Мне нечего больше прибавить к моему вторичному появлению на этих страницах.
Настоящее повествование, если у меня хватит сил и мужества писать его, должно быть продолжено.
Когда наступило утро, сердце мое с волнением и надеждой устремилось к матушке и сестре.
После долгого отсутствия, во время которого в течение многих месяцев они не получали никаких вестей обо мне, я считал необходимым подготовить их к нашей радостной встрече.
Ранним утром я послал письмо в коттедж в Хемпстеде, а через час направился туда сам.
Когда утих первый взрыв радости и к нам постепенно начало возвращаться тихое равновесие прежних дней, я понял по выражению лица моей матушки, что на сердце у нее тяжелое горе.
В глазах ее, смотревших на меня с такой нежностью, я читал больше чем любовь. С глубокой жалостью она сжимала мою руку.
Мы никогда ничего не таили друг от друга.
Она знала о моих разбитых надеждах, она знала, отчего я ее покинул.
Я хотел было спросить ее как можно спокойнее, не получала ли она писем для меня от мисс Голкомб, не было ли каких известий о ее сестре, но, когда я взглянул в лицо матушки, вопрос замер на моих устах, у меня не хватило смелости задать его.
С мучительной нерешительностью я мог только выговорить:
- Вам надо мне что-то сказать?
Сестра моя, сидевшая напротив нас, вдруг встала - встала и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.
Матушка подвинулась ближе ко мне и обняла меня.
Ее любящие руки дрожали, слезы струились по ее дорогому, родному лицу.
- Уолтер! - прошептала она. - Сын мой любимый! Сердце мое так скорбит за тебя!
О сын мой! Помни, что у тебя осталась твоя мать.
Голова моя упала к ней на грудь.
Я понял, что она хотела сказать этими словами.
Настало утро третьего дня с момента моего возвращения, утро 16 октября.
Я остался у матушки и сестры - я старался не отравлять им радости долгожданного свидания со мной.
Я сделал все, что мог, чтобы оправиться от удара и примириться с необходимостью жить дальше. Я сделал все, чтобы мое страшное горе не вылилось в безысходное отчаяние, - смягчилось моей любовью к матушке и сестре.
Но все было бесполезно, все было безнадежно.
Я окаменел от горя. У меня не было слез. Ни нежное сочувствие сестры, ни горячая любовь моей матери не приносили мне облегчения.
Утром этого дня я открылся им.
Я смог наконец выговорить то, о чем хотел сказать с той минуты, как матушка известила меня о ее смерти.
- Отпустите меня, дайте мне некоторое время побыть одному, - сказал я.
- Мне будет легче, когда я снова увижу те места, где впервые встретился с ней, когда я преклоню колени у могилы, где она покоится.
Я отправился в путь - к могиле Лоры Фэрли.
Был тихий, прозрачный осенний день. Я вышел на безлюдной станции и пошел по дороге, где все мне было памятно.
Заходящее солнце слабо просвечивало сквозь перистые облака, воздух был теплый, мягкий. На мир и покой сельского уединения ложилась тень угасавшего лета.
Я дошел до пустоши, густо заросшей вереском, я снова поднялся на вершину холма, я посмотрел вдаль - там виднелся знакомый тенистый парк, поворот дороги к дому, белые стены Лиммериджа.
Превратности и перемены, дороги и опасности многих долгих месяцев, как дым, исчезли из моей памяти.
Как будто вчера я шел по душистому вереску - я мысленно видел, как она идет мне навстречу в своей маленькой соломенной шляпке, в простом платье, развевающемся по ветру, с альбомом для рисунков в руках.
О, смерть, безжалостно твое жало! Ты побеждаешь все...
Я свернул в сторону, и вот внизу, в ложбине, передо мной встала одинокая старая церковь, притвор, где я ждал появления женщины в белом; холмы, теснившиеся вокруг тихого кладбища; родник, журчавший по каменистому руслу.
Там, вдали, виднелся мраморный крест, белоснежный, холодный, возвышаясь теперь над матерью и над дочерью.