Как передать то первое впечатление независимо от собственных переживаний и от всего того, что произошло в дальнейшем?
Могу ли я снова увидеть ее такой, какой увидел ее впервые, для того чтобы те, кто читает эти страницы, увидели ее вместе со мной?
Портрет Лоры Фэрли в той же позе и в той же комнате, написанный мною акварелью некоторое время спустя после нашей первой встречи, лежит сейчас на моем письменном столе.
Я пишу и смотрю на него. Передо мной на коричнево-зеленом фоне летнего домика отчетливо возникает светлый юный образ. Она в простом белом кисейном платье в голубую полоску.
Бледно-голубой шарф из той же материи ласково и воздушно обвивает ее плечи. Маленькая соломенная шляпка, скромно отделанная лентой в цвет платья, бросает прозрачную легкую тень на ее лоб.
Ее волосы очень светлого каштанового оттенка - не льняные, но воздушные; не золотые, но блестящие, - и кажется, будто они тают в воздухе, сливаясь с тенью от ее шляпы.
Они разделены на прямой пробор и мягкими прядями обрамляют ее лицо.
Брови чуть темнее волос, а глаза того кристально-прозрачного бирюзового цвета, который так часто воспевают поэты и который так редко встречается в жизни.
Прекрасен цвет, прекрасен разрез этих глаз - больших, задумчивых, нежных, - но прекраснее всего глубокая правдивость, сияющая в них неподдельно и неизменно, как отражение Лучшего Мира.
Пленительное очарование, которое они так мягко и так непреодолимо излучают, преображает ее лицо, скрывая все его недостатки; поэтому трудно говорить о достоинствах его отдельных черт.
Не замечаешь, что подбородок несколько слабо развит; что нос (отнюдь не орлиный - таковой неизбежно придает женскому лицу злой и хищный вид, как бы красив он ни был) маловат и не отличается идеальной правильностью; что нежные, мягкие губы с приподнятыми уголками иногда нервно подергиваются, когда она улыбается.
Все эти недостатки, возможно, были бы заметны на другом женском лице, но тут их не видишь, все сливается в одно целое - живое, прелестное, выразительное, присущее только ей одной. Так велика непреодолимая сила очарования ее глаз.
Передал ли все это мой бедный портрет, написанный с такой любовью и старанием в те безмятежные, счастливые дни?..
О, как мертво все на рисунке и как живо в моей памяти!
Светловолосая хрупкая девушка в легком платье, голубоглазая и невинная, с альбомом в руках - вот и все, что можно увидеть на портрете; вот, может быть, и все, что можно передать словами.
Женщина, впервые давшая жизнь, свет и форму нашему туманному представлению о красоте, заполнит в нашей душе пустоту, о которой мы и не подозревали до появления ее.
Наша душа откликнется в такую минуту на очарование, несравненно более глубокое, чем то, которое постигается разумом и может быть выражено в словах.
Когда обаяние женской красоты проникает в самые глубины нашего сердца, оно становится невыразимым, ибо переходит ту грань, за которой перо уже не властно.
Подумайте о ней, как вы думали о той, что впервые задела в вас струны, молчавшие при других женщинах.
Пусть ясные, чистые голубые глаза встретятся с вашими, как они встретились с моими в том первом, неповторимом взгляде, который мы оба запомнили навсегда.
Пусть голос ее звучит, как музыка, в ваших ушах, - так же сладостно, как звучал в моих.
Пусть шаги ее, когда она появляется на этих страницах и уходит с них, напомнят вам те, воздушные, на которые отзывалось ваше сердце.
Представьте ее себе как воплощение вашей самой несбыточной мечты, и тогда вы увидите ту, что живет в моем сердце.
Среди вихря ощущений, поднявшихся во мне при виде ее, - ощущений, знакомых всем нам, внезапно пробуждающихся к жизни в глубине наших сердец, так часто умирающих и так редко рождающихся заново, - одно, почти мучительное, отзывалось во мне тупой, неясной болью. Оно тревожило и мучило меня, казалось таким неоправданным, было так не к месту в присутствии мисс Фэрли.
К яркому впечатлению, которое произвели на меня ее красота, ее обаяние, простота и скромность ее манер, примешивалось другое чувство, смутно мешавшее мне.
То мне казалось, что причина кроется в ней, то я обвинял в этой раздвоенности самого себя, но что-то мешало мне воспринимать ее цельно, как следовало бы.
Ощущение это усиливалось, когда она смотрела на меня; иными словами, именно тогда, когда красота ее была перед моими глазами, я был смущен чувством какой-то неудовлетворенности.
Я не понимал, в чем дело, не мог определить этого ощущения. Чего-то не хватало, а чего именно - я не знал.
Эта странная "игра воображения" (так думал я тогда) не способствовала моей непринужденности в первые минуты знакомства с мисс Фэрли.
На ее милое приветствие я ничем не сумел ответить.
Заметив мое смущение и, очевидно, объяснив его моей застенчивостью, мисс Голкомб легко и находчиво, как всегда, взяла нить разговора в свои руки.
- Посмотрите, мистер Хартрайт, - сказала она, показывая на альбом и на маленькую ручку, перебиравшую его листы.
- Согласитесь, наконец вы нашли примерную ученицу.
Узнав, что вы приехали, она хватает свой бесценный альбом, смотрит прямо в лицо божественной природе и жаждет начать уроки!
Мисс Фэрли засмеялась так весело, словно солнечный луч озарил ее лицо.
- Я не стою этих похвал, - возразила она, глядя своими ясными, правдивыми глазами то на мисс Голкомб, то на меня.
- Как ни люблю я рисовать, я всегда сознаю, что рисую плохо, и скорее боюсь, чем жажду уроков.
Узнав, что вы здесь, мистер Хартрайт, я стала просматривать свои рисунки, как когда-то, девочкой, я просматривала школьные уроки в страхе, что получу за них плохую отметку.
Она призналась в этом очень просто и с детской серьезностью прижала к себе свой альбом.
- Плохие или хорошие, рисунки все равно должны предстать на суд учителя, и дело с концом, - сказала решительно мисс Голкомб.
- Давайте возьмем их с собой в коляску, Лора. Пусть мистер Хартрайт впервые увидит их, когда мы будем трястись на ухабах.
Если только мы сумеем помешать ему во время прогулки увидеть природу такой, какая она есть - когда он будет смотреть вокруг себя, и такой, какой она не бывает - когда заглянет в наши альбомы, - мы принудим его наговорить нам с отчаяния массу комплиментов, и павлиньи перышки нашего самолюбия не помнутся.
- Я надеюсь, что мистер Хартрайт не будет говорить мне комплиментов, - сказала мисс Фэрли, когда мы вышли из домика.
- Смею спросить: почему? - сказал я.
- Потому что я поверю всему, что вы мне скажете, - просто ответила она.
Этими безыскусственными словами она дала мне ключ к своему характеру. Доверие к людям было отражением ее собственной полной правдивости.
Тогда я угадал это сердцем.
Теперь я знаю это по опыту.
Миссис Вэзи все еще сидела за опустевшим обеденным столом, когда мы весело подняли ее с места, чтобы пересадить в открытую коляску и вместе ехать на обещанную прогулку.
Пожилая леди и мисс Голкомб сели на заднее сиденье, а мисс Фэрли и я устроились против них.