С этими словами она вскрыла конверт.
Щеки ее запылали, когда она прочитала письмо, глаза гневно сверкали, когда она протянула его мне, чтобы я прочитал письмо, в свою очередь.
В нем были следующие строки:
"Почтительнейшее восхищение - достойное меня, достойное Вас - побуждает меня, великолепная Мэриан, во имя Вашего спокойствия сказать Вам в утешение: не бойтесь ничего!
Пусть Ваш тончайший ум подскажет Вам необходимость оставаться в тени.
Дорогая и божественная женщина, не ищите опасной огласки.
Отречение возвышенно - придерживайтесь его.
Скромный домашний уют вечно мил - пользуйтесь им.
Жизненные бури не бушуют в долине уединения - пребывайте, дражайшая леди, в этой долине.
Поступайте так - и Вам нечего будет бояться, говорю я.
Никакие новые бедствия не изранят Вашей чувствительности, - чувствительности столь же драгоценной для меня, как моя собственная.
Вам не будут больше досаждать; прелестную подругу Вашего уединения не будут больше преследовать.
Она обрела новый приют в Вашем сердце.
Бесценный приют! Я завидую ей и оставляю ее там.
Последнее слово, последнее нежнейшее отеческое предостережение, и я оторвусь от чарующего счастья обращаться к Вам - я закончу эти страстные строки.
Не идите дальше, остановитесь! Не затрагивайте ничьих интересов! Не грозите никому!
Не заставляйте меня - молю! - перейти к действиям, меня, человека действий, когда я стремлюсь только к одному: оставаться бездейственным, сдерживать свою энергию и предприимчивость - ради Вас!
Если у Вас есть опрометчивые друзья, умерьте их прискорбный пыл.
Если мистер Хартрайт вернется в Англию, не общайтесь с ним.
Я иду по своей тропе, а Персиваль следует за мной по пятам.
В тот день, когда мистер Хартрайт пересечет эту тропу, горе ему - он конченный человек!"
Единственной подписью под этими строками была буква Ф., окруженная затейливыми закорючками.
Я швырнул письмо на стол с тем презрением, которое к нему чувствовал.
- Он пытается запугать вас - верный признак, что он сам боится, - сказал я.
Она была слишком женщиной, чтобы отнестись к письму, как я.
Дерзкая фамильярность его выражений возмутила ее.
Когда она взглянула на меня через стол, ее кулаки были сжаты и прежний горячий гнев зажег ее глаза и щеки.
- Уолтер! - сказала она. - Если эти двое очутятся в ваших руках и если вы решите пощадить одного из них, пусть это будет не граф!
- Я сохраню его письмо, Мэриан, чтобы вспомнить о ваших словах, когда настанет время.
Она пристально взглянула на меня.
- Когда настанет время, - повторила она.
- Почему вы так уверены, что оно настанет? После того, что вы слышали от мистера Кирла, после того, что с вами было сегодня?
- Сегодняшний день не в счет, Мэриан.
Все, что я сделал сегодня, сводится к одному: я попросил другого человека сделать все за меня.
Я буду вести счет с завтрашнего дня.
- Почему?
- Потому что с завтрашнего дня я начну действовать сам.
- Каким образом?
- Я поеду в Блекуотер с первым поездом и надеюсь вернуться к ночи.
- В Блекуотер!
- Да.
У меня было время для размышлений, после того как я ушел от мистера Кирла.
Его мнение совпадает с моим в одном: мы должны во что бы то ни стало установить дату отъезда Лоры из Блекуотер-Парка в Лондон. Какого числа это было?
Единственное слабое место в заговоре и, наверно, единственная возможность доказать, что она живой человек, заключается в установлении этой даты.
- Иными словами, - сказала Мэриан, - это будет являться доказательством, что Лора уехала из Блекуотер-Парка уже после того, как доктор зарегистрировал умершую?
- Конечно.
- Почему вы предполагаете, что это могло быть после?
Лора ничего не может сказать нам о времени своего прибытия в Лондон.
- Но владелец лечебницы сказал вам, что ее, то есть Анну Катерик, приняли в лечебницу двадцать седьмого июля.
Я сомневаюсь, чтобы граф Фоско мог прятать Лору в Лондоне, поддерживая в ней бессознательное состояние, более чем одну ночь.