До отхода поезда в Лондон оставалось несколько часов. Я нанял экипаж, чтобы снова вернуться в Блекуотер-Парк и расспросить садовника и привратника.
Если они тоже ничем не смогут помочь, мне оставалось только вернуться в Лондон.
Я расплатился с возницей, не доезжая до поместья, и, пользуясь его указаниями, направился к дому.
Свернув с шоссе, я увидел человека с саквояжем в руках, быстро шедшего передо мной по дороге к домику привратника.
Он был маленького роста, в поношенном черном костюме и в шляпе с большими полями.
Я предположил, что это какой-нибудь клерк из юридической конторы, и остановился, чтобы увеличить расстояние между нами.
Он не слышал моих шагов и скрылся из глаз, ни разу не обернувшись.
Когда немного спустя я вошел через ворота, его нигде не было - очевидно, он был уже в доме.
В коттедже привратника я застал двух женщин.
Одна из них была старуха, в другой я сразу узнал по описаниям Маргарет Порчер.
Сначала я осведомился, у себя ли сэр Персиваль, и, получив отрицательный ответ, спросил, когда он уехал.
Кроме того, что это было летом, они обе ничего не могли мне сказать.
Маргарет Порчер только бессмысленно улыбалась и качала головой.
Старуха оказалась более сметливой, и я сумел навести ее на разговор об отъезде сэра Персиваля.
Она прекрасно помнила, как хозяин напугал ее, разбудив среди ночи криками и ругательствами, но какого это было числа, по ее собственным словам, "ей было невдомек".
Выйдя из домика, я увидел садовника, работавшего неподалеку.
Вначале, когда я к нему обратился, он посмотрел на меня не очень приветливо, но, услышав вежливый отзыв о миссис Майклсон и о самом себе, он охотно разговорился.
Описывать, о чем мы говорили, не стоит - наш разговор ни к чему не привел. Я опять-таки не узнал даты.
Садовник помнил только, что хозяин уехал в конце июля.
Во время разговора я заметил человека в черном - он вышел из дома и наблюдал за нами.
Кое-какие подозрения по поводу его появления в Блекуотер-Парке уже приходили мне в голову.
Они усилились оттого, что садовник не мог (или не желал) сказать мне, что это за человек. Я решил подойти и заговорить с ним.
Самым простым вопросом было, разрешается ли посетителям осматривать дом.
Я подошел и спросил его об этом.
Его взгляд и манеры сразу выдали, что ему известно, кто я, и что он ищет ссоры со мной.
Он ответил мне так дерзко, что могла бы произойти ссора, если бы я был менее осторожен.
Но я вел себя с ним чрезвычайно вежливо, извинился за мое "вторжение", как он выразился, и ушел.
Все было так, как я и предполагал.
Меня узнали, когда я уходил от мистера Кирла, сообщили об этом сэру Персивалю Глайду, и человек в черном был послан в Блекуотер-Парк на случай, если я появлюсь около дома или где-нибудь поблизости.
Если бы я дал ему малейший предлог для жалобы на меня, местные власти могли бы меня задержать и разлучить с Лорой и Мэриан, во всяком случае, на несколько дней.
Я был готов к тому, что за мной будут следить на моем обратном пути из Блекуотер-Парка, как это было накануне в Лондоне.
Но на этот раз я так и не смог выяснить, следили за мной или нет.
Человек в черном не появлялся ни на станции, ни на вокзале в Лондоне, куда я прибыл вечером.
Я дошел до дому пешком, из предосторожности - по самым безлюдным улицам, и останавливался, чтобы оглянуться назад и подождать, не идет ли кто за мной.
Я научился ходить таким образом в дебрях Центральной Америки, боясь нападения со стороны диких индейских племен, а теперь делал это с такой же опаской в самом сердце цивилизованной страны - в Лондоне!
В мое отсутствие дома все обстояло по-прежнему благополучно.
Мэриан засыпала меня вопросами.
Когда я рассказал ей обо всем, она не могла скрыть своего изумления по поводу моего равнодушия к безуспешности моих расследований.
По правде сказать, меня мало трогало, что мои расспросы ни к чему не привели.
Я предпринял их из чувства долга и ничего от них не ожидал.
В том состоянии, в котором я тогда находился, меня даже радовало, что все сводилось теперь к поединку между мной и сэром Персивалем.
Чувство мести тоже примешивалось к моим лучшим чувствам, и признаюсь - я был глубоко удовлетворен тем, что мне оставался только один путь, самый верный: прижать к стенке негодяя, который женился на ней.
Признаюсь, я не был настолько самоотвержен, чтобы поставить свою цель над инстинктом мщения, но, с другой стороны, могу честно сказать, что никаких низких расчетов на более близкие отношения с Лорой, окажись сэр Персиваль в моих руках, у меня не было.
Я ни разу не сказал себе:
"Если я добьюсь своего, муж ее будет уже не властен отнять ее у меня".
Глядя на нее, я не мог и подумать об этом.
Печальная перемена, происшедшая в ней, сосредоточивала мою любовь только на горячем желании помочь ей, - я чувствовал к Лоре нежность и сочувствие, какие могли бы питать к ней ее отец или брат, и - видит бог - самоотверженно и преданно любил ее от всей души.
Все мои помыслы и надежды сводились теперь к одному: к ее выздоровлению.
Только бы она снова стала здоровой и счастливой; только бы хоть раз взглянула на меня по-старому и заговорила со мной, как говорила когда-то... Это было венцом самых радужных моих надежд и самых заветных моих желаний.
Я пишу об этом не для того, чтобы предаваться праздному и бесполезному самоанализу.