В ту же ночь, как произошел скандал, он, по слухам, поспорил о чем-то с миссис Катерик и на следующее утро уехал.
- А миссис Катерик?
Она, конечно, не осталась жить там, где все знали об этом скандале.
- Осталась, сэр.
Она была такой бессердечной и бесчувственной, что ни во что не ставила мнение своих соседей.
Она объявила всем, начиная со священника, что стала жертвой страшной ошибки и что никакие злостные сплетники не заставят ее уехать, ибо она ни в чем не виновата.
В мое время она продолжала жить в Старом Уэлмингаме, а когда я уехала и начали строить новый город и люди побогаче переселились туда, она тоже переехала, как будто решила жить среди них и мозолить им глаза до самого конца.
Там она и сейчас, там она и останется до последнего издыхания, не считаясь ни с кем.
- Но на какие средства она жила все эти годы? - спросил я.
- Муж ее был в состоянии помогать ей и делал это?
- Он мог и готов был помогать ей, - сказала миссис Клеменс.
- Во втором письме к моему мужу он написал, что раз она носит его фамилию и живет в его доме, он не допустит, какой бы скверной она ни была, чтобы она умерла с голоду на улице, как нищая.
Он написал, что в состоянии выплачивать ей небольшое ежемесячное пособие - она может получать его в банке в Лондоне.
- И она приняла это пособие?
- Ни копейки, сэр.
Она сказала, что не желает ничем одалживаться Катерику и, проживи она сотни лет, не примет от него ни копеечки.
И она сдержала свое слово.
Когда мой дорогой муж умер, письмо Катерика попало мне в руки, и я сказала ей, чтобы она дала мне знать, когда будет в нужде.
"Вся Англия будет знать, что я в нужде, - сказала она, - прежде чем я скажу об этом Катерику или его друзьям.
Вот вам мой ответ, и, если вы будете ему писать, так и напишите!"
- Как по-вашему, у нее были свои средства?
- Если и были, то очень небольшие, сэр.
Говорили, и боюсь, что это было правдой, будто средства к существованию она получала от сэра Персиваля Глайда.
Услышав это, я задумался.
Мне было ясно, что все это пока что не имело прямого или косвенного отношения к раскрытию тайны и что мои розыски снова привели меня к очевидной и обескураживающей неудаче.
И все же, по сути дела, в рассказе миссис Клеменс было одно несоответствие. Я не мог принять на веру всю эту историю целиком - за этим несоответствием явно стояло что-то скрытое и подозрительное.
Мне было непонятно, почему обесчещенная жена причетника продолжала добровольно жить там, где все кругом знали о ее бесчестье.
Меня не удовлетворяло заявление самой миссис Катерик, что этим самым она якобы желала доказать свою невиновность.
Мне казалось более естественным и более вероятным, что она не столь независима в своих поступках, как хотела показать это.
В таком случае, в чьей власти было заставить ее остаться в Старом Уэлмингаме?
Несомненно, во власти человека, снабжавшего ее средствами к существованию.
Она отказалась от помощи своего мужа, у нее не было собственных денег, она была одинокой, обесчещенной женщиной - откуда она могла получать помощь, как не от сэра Персиваля Глайда?
Рассуждая таким образом и все время не упуская из виду тот несомненный факт, что тайна сэра Персиваля была хорошо известна миссис Катерик, мне стало совершенно ясно, что оставить миссис Катерик на постоянное жительство в Уэлмингаме было полностью в интересах сэра Персиваля, ибо в силу происшедшего скандала там с ней никто не общался, она жила обособленно от всех и не могла бы никому проболтаться в минуту откровенности.
Но в чем заключалась тайна, которую так тщательно скрывали?
Разумеется, не в позорной связи сэра Персиваля с обесчещенной миссис Катерик, так как об этом знали все вокруг, и не в подозрении, что он был отцом Анны, ибо именно в Уэлмингаме неизбежно должны были это подозревать.
Если бы я принял на веру все, чему верили другие в этой истории, и пришел бы к тому же поверхностному выводу, как миссис Клеменс и ее соседи, то где во всем этом был хоть малейший намек на общую тайну сэра Персиваля и миссис Катерик, которую они тщательно старались спрятать от всех с той самой поры и до сего времени?
И все же именно в этих встречах украдкой, в этих перешептываниях жены причетника с "джентльменом в трауре" несомненно был ключ к разгадке.
Может быть, по существу дело заключалось в чем-то совершенно ином, нежели это казалось с первого взгляда?
Может быть, миссис Катерик говорила правду, утверждая, что она стала жертвой недоразумения?
Может быть, между нею и сэром Персивалем существовала связь совершенно иного рода, чем та, которую заподозрили окружающие, и сэру Персивалю было выгодно поддерживать одно подозрение, чтобы отвести от себя другое, гораздо более серьезное?
Если б я мог найти ответ на эти вопросы, я сделал бы первые шаги к разгадке тайны, глубоко скрытой за довольно обычной историей, только что мной услышанной.
Я задал вопрос с целью выяснить, уверен ли был сам мистер Катерик в измене своей жены.
Ответ миссис Клеменс не оставлял сомнения в этом.
Будучи еще не замужем, миссис Катерик скомпрометировала себя с каким-то неизвестным человеком и вышла замуж, чтобы скрыть свой позор.
Путем сопоставления дат было совершенно ясно, что мистер Катерик не был отцом ее дочери Анны, хотя Анна и носила его фамилию.
Гораздо труднее было рассеять возникавшее теперь сомнение: можно ли с уверенностью считать сэра Персиваля Глайда отцом Анны Катерик?
Сделать это было возможно, только выяснив, похожи они друг на друга или нет.
- Вы, наверно, часто видели сэра Персиваля, когда он бывал в вашей деревне? - сказал я.
- Да, сэр, очень часто, - отвечала миссис Клеменс.
- Была ли Анна похожа на него?