Если б я попробовал сделать это дома - домовладелец бесспорно узнал бы меня, и это мгновенно возбудило бы его подозрение.
Если б я попробовал выйти переодетым на улицу - меня могли узнать какие-нибудь знакомые, и тем самым я снова возбудил бы подозрение.
До сих пор я действовал, не прибегая ни к какому переодеванию, и решил действовать так и впредь.
Поезд доставил меня в Уэлмингам к полудню.
Какая дикая пустыня Аравии, какие унылые развалины где-нибудь в Палестине могли бы соперничать с отталкивающим видом и гнетущей скукой английского провинциального городка в первой стадии его существования и на переходной ступени его благополучия?
Я задавал себе этот вопрос, когда проходил по безупречно чистым, невыносимо уродливым, безлюдным улицам Уэлмингама.
И лавочники, глазевшие на меня из своих пустынных лавок, и деревья, уныло поникшие в безводном изгнании запущенных садиков и скверов, и мертвые каркасы домов, напрасно ждущие животворного человеческого присутствия, - все, кто попадались мне навстречу, все, мимо чего я проходил, казалось, отвечали мне хором: пустыни Аравии не столь мертвы, как наши цивилизованные пустыни, развалины Палестины не столь унылы, как иные города Англии!
Путем расспросов я добрался до той части города, где жила миссис Катерик, и очутился на небольшой площади, по сторонам которой тянулись маленькие, одноэтажные дома.
Посреди площади был безрадостный участок земли, покрытый чахлой травой и окруженный проволочной изгородью.
Пожилая нянька с двумя детьми стояла в скверике и смотрела на тощую козу, щипавшую травку.
Двое мужчин разговаривали на тротуаре по одну сторону площади, а по противоположной стороне бездельник-мальчишка вел на веревочке бездельницу-собачонку.
Я услышал, как глухо тренькало фортепьяно где-то вдали под аккомпанемент непрерывного стука молотка где-то вблизи.
Вот единственные признаки жизни, замеченные мною, когда я вышел на площадь.
Я направился прямо к двери дома номер тринадцать, где жила миссис Катерик, и постучал, не раздумывая над тем, как представиться хозяйке, когда я войду.
Необходимо было повидать миссис Катерик - это было главное.
А затем, судя по обстоятельствам, как можно осторожнее и успешнее попытаться достичь цели моего визита.
Унылая пожилая служанка открыла мне дверь.
Я дал ей мою визитную карточку и спросил, могу ли я видеть миссис Катерик.
Служанка отнесла куда-то мою визитную карточку и вернулась узнать, по какому делу я пришел.
- Пожалуйста, передайте, что я пришел по делу, касающемуся дочери миссис Катерик, - отвечал я.
Это был самый подходящий предлог для визита, который я мог придумать в ту минуту.
Служанка снова куда-то пошла, снова вернулась и на этот раз попросила меня войти в гостиную, глядя на меня угрюмо и озадаченно.
Я вошел в маленькую комнатку, оклеенную кричащими, безвкусными обоями.
Стулья, столы, шифоньеры и софа - все блестело клейкой яркостью дешевой обивки.
На большом столе посреди комнаты, на вязаной красной с желтым салфеточке, лежала нарядная большая библия, а у окна возле маленького столика с корзиночкой для вязанья на коленях, с дряхлой пучеглазой болонкой у ног сидела пожилая женщина в черном тюлевом чепце, в черном шелковом платье, в темно-серых вязаных митенках*.
Ее черные с проседью волосы свисали тяжелыми локонами по обе стороны лица, темные глаза смотрели прямо перед собой сурово, недоверчиво, неумолимо.
У нее были полные квадратные щеки, выдающийся твердый подбородок и пухлый, чувственный бледный рот.
Фигура у нее была полная, крепкая. Она держалась с вызывающей невозмутимостью.
Это была миссис Катерик. ______________ * Митенки - женские нитяные перчатки с открытыми пальцами.
- Вы пришли говорить со мной о моей дочери, - сказала она прежде, чем я успел что-либо сказать.
- Будьте добры, объясните, о чем, собственно, вы хотите говорить.
Голос ее был таким же суровым, недоверчивым и неумолимым, как и выражение ее глаз.
Она указала на стул и, когда я садился, с головы до ног внимательно оглядела меня.
Я понял, что с этой женщиной надо разговаривать в таком же тоне, как разговаривает она. С самого начала необходимо было поставить себя на равную ногу с ней.
- Вам известно о том, что ваша дочь бесследно пропала?
- Я знаю об этом.
- Вы, вероятно, предполагали, что это несчастье может привести к другому несчастью - к ее смерти?
- Да.
Вы пришли сказать мне, что она умерла?
- Да.
- Почему?
Она задала мне этот удивительный вопрос тем же тоном, с тем же выражением лица, с прежним хладнокровием. Ничто не изменилось в ней.
Она держалась так же невозмутимо, как если б я сказал ей, что в сквере сдохла коза.
- Почему? - повторил я.
- Вы спрашиваете, почему я пришел сюда сказать вам о смерти вашей дочери?
- Да.
Какое вам дело до меня?
Каким образом вы вообще знаете о моей дочери?
- Следующим образом: я встретил ее на дороге в ту ночь, когда она убежала из лечебницы, и помог ей скрыться.
- Вы поступили очень дурно.