Барьер непроницаемой сдержанности, который она воздвигала между нами, рухнул.
Я увидел, что глаза ее злобно сверкнули, а руки начали беспокойно разглаживать платье на коленях.
- Что вы знаете об этих происшествиях? - спросила она.
- Все, что могла рассказать мне о них миссис Клеменс, - отвечал я.
На мгновение ее холодное, суровое лицо вспыхнуло, руки замерли - казалось, взрыв гнева готов был вывести ее из равновесия.
Но нет, она поборола свое растущее раздражение, откинулась на спинку стула, скрестила руки на своей широкой груди и с саркастической улыбкой посмотрела мне в глаза с прежней невозмутимостью.
- А!
Теперь я начинаю все понимать, - сказала она. Ее укрощенный гнев проявлялся только в нарочитой насмешливости ее тона.
- Вы имеете зуб против сэра Персиваля и хотите отомстить ему с моей помощью.
Я должна рассказать вам и то, и это, и все прочее о сэре Персивале и о самой себе, не так ли?
Да неужели?
Вы суете нос в мои личные дела.
Вы думаете, что перед вами женщина с погибшей репутацией, живущая здесь с молчаливого и презрительного согласия окружающих, которая согласится сделать все, что бы вы ни попросили, от страха, что вы можете уронить ее в глазах ее сограждан.
Я вижу вас насквозь - вас и ваши расчеты. О да! И меня это смешит.
Ха-ха!
Она на минуту умолкла, руки ее напряглись, и она засмеялась про себя - глухо, грубо, злобно.
- Вы не знаете, как я жила здесь и что я здесь делала, мистер как бишь вас? - продолжала она.
- Я расскажу вам, прежде чем позвоню и прикажу выгнать вас вон.
Я приехала сюда обиженной и униженной - приехала сюда, потеряв свое доброе имя, с твердой решимостью обрести его вновь.
Прошли многие годы - и я обрела его.
Я всегда держалась как равная с самыми почтенными лицами в городе.
Если они и говорят что-либо про меня, они говорят об этом тайно, за моей спиной, они не могут, не смеют говорить об этом открыто.
Моя репутация незыблема в этом городе, и вам не удастся ее пошатнуть. Священник здоровается со мной.
Ага! Вы на это не рассчитывали, когда ехали сюда?
Пойдите в церковь, расспросите обо мне - вам скажут, что у миссис Катерик есть свое место в церкви наравне с другими, и она платит за него аккуратно в положенный день.
Пойдите в городскую ратушу.
Там лежит петиция - петиция от моих уважаемых сограждан о том, чтобы бродячему цирку было запрещено появляться в нашем городе, дабы не нарушать наши моральные устои. Да! Наши моральные устои.
Только сегодня утром я поставила свою подпись под этой петицией.
Пойдите в книжную лавку.
Там собирали подписку на издание проповедей нашего священника под названием: "В вере спасение мое". Моя фамилия стоит в числе подписавшихся.
В церкви во время сбора после проповеди о благотворительности жена доктора положила на тарелку только шиллинг - я положила полкроны.
Церковный староста Соуард собирал пожертвования - он поклонился мне.
Десять лет назад он сказал Пигруму - аптекарю, что меня следует привязать к телеге и выгнать из города плетью.
Ваша мать жива?
Разве ее настольная библия лучше моей?
Уважают ли ее лавочники и торговцы, как уважают меня?
Она всегда жила по своим средствам? Не была мотовкой?
Я никогда не брала в долг. Я никогда не была мотовкой.
А! Вот идет священник.
Смотрите, мистер как-бишь-вас, смотрите сюда!
Она вскочила со стремительностью молодой женщины, бросилась к окну, выждала, пока священник поравнялся с ней, и торжественно поклонилась.
Священник церемонно поднял шляпу и прошел мимо.
Миссис Катерик опустилась на стул и посмотрела на меня с мрачным злорадством.
- Вот! - сказала она.
- Что вы теперь думаете о женщине с погибшей репутацией?
Как выглядят теперь ваши расчеты?
Необычный путь, избранный ею в борьбе за самоутверждение, удивительное фактическое доказательство восстановленной ее репутации, которое она только что мне представила, так меня ошеломили, что я слушал ее в немом изумлении.
Однако это не помешало мне предпринять новую попытку застичь ее врасплох.
Если б я сумел вывести ее из равновесия, в припадке гнева она могла проговориться и дать мне ключ к разгадке.
- Как выглядят теперь ваши расчеты? - повторила она.