Кто-то яростно силился повернуть ключ в замке, за дверью кто-то дико, пронзительно закричал, призывая на помощь.
Лакей, следовавший за мной, отшатнулся и упал на колени.
- О господи, - воскликнул он, - это сэр Персиваль!
Причетник подбежал к нам, и в то же мгновение снова, в последний раз, раздалось отчаянное лязганье ключа в замке.
- Боже, спаси его душу! - закричал старик.
- Он погиб!
Он сломал ключ.
Я кинулся к двери.
Мгновенно из моей памяти исчезла единственная цель, в последнее время владевшая всеми моими помыслами, управлявшая всеми моими действиями.
Всякое воспоминание о бессердечном злодеянии, совершенном этим человеком, - о любви, невинности, счастье, которые он так безжалостно попрал ногами, о клятве, которую я дал себе в глубине сердца, что приведу его к ответу, ибо он заслужил этого, - как сон, улетучилось из моих мыслей.
Я сознавал только ужас его положения.
Я чувствовал только, что должен во что бы то ни стало спасти его от страшной гибели.
- Откройте другую дверь! - крикнул я.
- Дверь в церковь!
Замок сломан.
Спешите, не то вы погибли!
Крик о помощи не повторился после того, как ключ лязгнул в замке в последний раз.
Ни один звук, свидетельствующий о том, что сэр Персиваль еще жив, не доносился до нас.
Слышался треск бушующего пламени да резкое щелканье лопающихся от жара стекол вверху.
Я оглянулся на двух моих спутников.
Лакей поднялся на ноги, он держал фонарь и тупо смотрел на дверь.
Ужас, казалось, превратил его в полного идиота; он ходил за мной по пятам, как собака.
Причетник стонал, скорчившись на одной из могильных плит, он весь дрожал и что-то приговаривал...
Достаточно было взглянуть на них обоих, чтобы понять их беспомощность!
Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, под влиянием первого порыва я схватил лакея за плечи и толкнул его к стенке ризницы.
- Стойте! - сказал я. - Держитесь за стену.
Я встану на вас и попробую влезть на крышу, чтобы сломать слуховое окно, иначе он задохнется!
Слуга дрожал с головы до ног, но держался крепко.
Зажав дубинку в зубах, я влез ему на спину, достал до парапета, схватился за него обеими руками и в один миг был на крыше.
В неистовой поспешности и волнении этой минуты мне не пришло в голову, что я даю выход пламени, вместо того чтобы дать доступ воздуху.
Я ударил по окну, и остатки стекол разбились вдребезги.
Огонь, как дикий зверь из своего логова, с яростью выпрыгнул наружу.
Если бы ветер дул в мою сторону, от меня, наверно, не осталось бы ничего.
Я припал к крыше. Дым и пламя проносились над моей головой.
Вспышки и взрывы огня освещали внизу лицо слуги, тупо уставившегося в стену, причетника, вставшего с могильной плиты и в отчаянии ломавшего руки, горсточку жителей деревни, растерянных мужчин и перепуганных женщин, столпившихся за церковной оградой. Они возникали во тьме, когда вспыхивали огромные огненные языки, и исчезали за клубами дыма.
А тот, в ризнице, задыхался, умирал так близко от нас, и мы не могли, не в нашей власти было до него добраться!
Я обезумел от этой мысли.
Уцепившись руками за крышу, я спрыгнул вниз.
- Ключ от церкви! - крикнул я причетнику.
- Мы должны попробовать с той стороны - мы еще можем спасти его, если разломаем ту дверь!
- Нет, нет! - с отчаянием отозвался старик.
- Надежды нет! Ключи от церкви и от ризницы в одной связке - они здесь, внутри!
О, сэр, его уже ничто не спасет, он погиб, он уже сгорел.
- Пожар увидят из города, - сказал чей-то голос среди мужчин, стоявших позади нас.
- У них есть пожарная машина.
Они спасут церковь.
Я окликнул этого человека - он сохранил присутствие духа - и заговорил с ним.
В лучшем случае пожарная машина могла прибыть только через четверть часа.
Невыносимо было оставаться в бездействии все это время.
Вопреки разуму, я убедил себя, что обреченный, погибший человек в ризнице, возможно, лежит без чувств, возможно, еще жив.