Понимаете, почему я взяла на себя труд - взяла с благодарностью! - удовлетворить любопытство молодого джентльмена, который выведал его тайну!
Но продолжаю.
Он не был настолько глуп, чтобы доводить меня до полного отчаяния.
Такую женщину, как я, небезопасно было загонять в угол, доводить до крайности, - он понимал это и благоразумно постарался пойти на мировую, успокаивая меня предложениями относительно моего будущего.
Я заслужила некоторое вознаграждение (так он любезно выразился) за услугу, ему оказанную, и некоторого возмещения (так он милостиво прибавил) за все, что я выстрадала.
Он был готов (великодушный проходимец!) выплачивать мне ежегодное содержание (раз в три месяца) на двух условиях.
Во-первых, я должна была молчать - ради самой себя так же, как и ради него.
Во-вторых, я никогда не должна была уезжать из Уэлмингама, не дав ему предварительно знать об этом и не получив его разрешения.
В Уэлмингаме мне не пришлось бы откровенно посплетничать за чашкой чая с моими приятельницами-соседками.
В Уэлмингаме он всегда знал, где меня найти.
Второе условие было нелегким, но я согласилась.
Что мне оставалось делать?
Я была совершенно беспомощна, а в будущем на моих руках должна была оказаться новая обуза - ребенок.
Что мне оставалось делать?
Положиться на милость моего мужа-глупца, который затеял весь этот скандал против меня?
Да ни за что на свете!
К тому же обещанное ежегодное содержание было вполне приличным.
Я согласилась. И стала жить лучше. Мой дом стал лучше, мои ковры стали лучше, чем дома и ковры других женщин, которые закатывали глаза под потолок при виде меня.
Добродетель в наших местах ходила в ситцевых платьях, я носила шелковые!
Вот я и приняла его условия, стараясь использовать их как можно разумнее, и начала битву с моими достопочтенными соседями, не сдаваясь и не уступая. По прошествии известного времени я одержала победу, как вы изволили видеть сами.
Как я все эти годы хранила его тайну (и свою), и вкралась ли мне в доверие дочь моя, покойная Анна, и поделилась ли я с ней его тайной, - эти вопросы, как я предполагаю, тоже Вас интересуют.
Ну так вот - я так Вам благодарна, что ни в чем не могу отказать.
Я начну новую страницу и сразу же отвечу на эти вопросы.
Но извините меня, мистер Хартрайт, - сначала мне придется выразить вам свое удивление по поводу Вашего интереса к моей покойной дочери.
Мне это непонятно!
Если вас интересуют подробности ее детства, обратитесь к миссис Клеменс, она знает об этом больше, чем я.
Поймите, прошу вас, что я не питала чрезмерной привязанности к моей покойной дочери.
С первых до последних дней она была обузой для меня, да к тому же в голове у нее с детства было не все в порядке.
Вы любите прямоту - надеюсь, Вы сейчас довольны.
Не стоит затруднять Вас подробностями относительно моего прошлого.
Скажу только, что со своей стороны я выполняла условия и довольствовалась моим приличным содержанием, получая его аккуратно четыре раза в год.
Время от времени я уезжала из города на короткое время, всегда предварительно испрашивая разрешения у моего владыки и хозяина и обычно получая это разрешение.
Как я вам уже говорила, он был достаточно умен, чтобы не выводить меня из терпения. Он мог всецело рассчитывать, что я буду держать язык за зубами, хотя бы ради самой себя.
Одной из моих самых длительных поездок была поездка в Лиммеридж. Я отправилась туда ухаживать за больной двоюродной сестрой, которая в то время умирала.
По слухам, у нее водились деньги, и я решила (на случай, если б что-нибудь в будущем помешало мне получать свое содержание), что неплохо было бы обеспечить себя и с этой стороны.
Но вышло, что я старалась напрасно, мне ничего не досталось, так как у нее ничего и не было.
Я взяла Анну с собой. У меня бывали иногда свои причуды в отношении этого ребенка, и подчас я начинала ревновать к влиянию на нее этой миссис Клеменс.
Миссис Клеменс никогда не нравилась мне.
Она всегда была ничтожной, пустоголовой, робкой женщиной, что называется, прирожденной горемыкой, - и время от времени я не отказывала себе в удовольствии досадить ей, отбирая у нее Анну.
Не зная, что делать с моей дочерью, пока я ухаживаю за своей родственницей в Кумберленде, я отдала ее в школу в Лиммеридже.
Владелица поместья, миссис Фэрли (на редкость некрасивая женщина, которой удалось подцепить самого красивого мужчину в Англии), чрезвычайно позабавила меня тем, что очень привязалась к моему ребенку.
Вследствие этого девочка ничему в школе не научилась. В Лиммеридже с ней всячески носились и баловали.
Они вбивали ей в голову разную чушь и, между прочим, внушили ей, что она должна носить только белое.
Я терпеть не могла белый цвет и всегда любила яркие краски. Я решила выбить эту дурь у нее из головы, как только мы вернемся домой.
Как это ни странно, дочь моя решительно воспротивилась мне.
Если уж ей, бывало, взбредет что на ум, - она упряма, как осел, и от своего не отступится, как это бывает и с другими полоумными.
Мы с ней наконец совсем поссорились, и миссис Клеменс, которой это, видимо, было не по душе, предложила взять Анну с собой в Лондон с тем, чтобы та осталась жить у нее.
Если б миссис Клеменс не была на стороне Анны, когда та изъявила желание одеваться только в белое, я бы, пожалуй, согласилась.
Но миссис Клеменс стала мне еще противнее из-за того, что шла наперекор мне, а я твердо решила, что Анна не будет ходить в белом, поэтому я сказала "нет" наотрез, окончательно.
Дочь моя осталась при мне - в результате этого произошла первая серьезная стычка с моим приятелем по поводу его тайны.