Это случилось долгое время спустя после того, о чем я Вам сейчас рассказала.
Я обосновалась в новом городе и прожила там уже много лет, неуклонно восстанавливая свою репутацию и постепенно завоевывая положение среди уважаемых лиц города.
То, что дочь моя жила при мне, надо сказать - очень этому способствовало.
Ее безответность и прихоть одеваться в белое вызывали некоторую симпатию.
Я перестала противиться ее капризу. Кое-что из этой симпатии должно было перепасть и на мою долю.
Так оно и было.
Я считаю, что именно с этого времени мне предложили арендовать два лучших места в церкви, а после этого священник впервые мне поклонился.
Так вот, однажды утром я получила письмо от этого высокородного джентльмена (ныне покойного) в ответ на мое, в котором я его предупреждала, согласно условию, о своем намерении немного проехаться для перемены обстановки.
Очевидно, когда он получил мое письмо, его наглость взяла верх над его благоразумием, - он ответил мне отказом в таких оскорбительных выражениях, что я потеряла всякое самообладание и отозвалась о нем в присутствии моей дочери как о "низком самозванце, которого я могла бы погубить на всю жизнь, если б разжала рот и выдала его тайну".
Только это я и сказала. Я тут же спохватилась при виде выражения лица моей дочери, которая с жадным любопытством смотрела на меня.
Я немедленно приказала ей выйти из комнаты, пока я не успокоюсь.
Признаюсь, не очень-то весело было у меня на душе, когда я поразмыслила над своей опрометчивостью.
В тот год Анна была еще более странной и полоумной, чем обычно. Я пришла в ужас, когда подумала, что она может случайно повторить мои слова в городе и упомянуть при этом его имя, если кто из любопытства станет ее расспрашивать.
Я сильно испугалась возможных последствий. Дальше этого мои страхи не шли.
Я была совершенно не подготовлена к тому, что произошло в действительности, - на следующий же день.
На следующий день он без всякого предупреждения явился ко мне.
С первых же его слов мне стало ясно, что, несмотря на свою самоуверенность, он весьма раскаивается в своем дерзком ответе на мою просьбу и что он приехал - в очень дурном настроении - наладить наши отношения, пока еще не поздно.
Заметив в комнате мою дочь (я боялась отпускать ее от себя после того, что случилось накануне), он приказал ей выйти.
Они оба не очень-то любили друг друга, а тут, боясь накидываться на меня, он сорвал свое настроение на ней.
- Оставьте нас! - сказал он ей через плечо.
Она посмотрела на него тоже через плечо и не пошевельнулась.
- Вы слышите? - заорал он. - Уходите из комнаты!
- Говорите со мной вежливым тоном, - говорит она, вся вспыхнув.
- Прогоните эту идиотку! - говорит он, глядя в мою сторону.
У нее всегда была дурацкая привычка носиться со своим чувством собственного достоинства, и слово "идиотка" вывело ее из себя.
Прежде чем я могла вмешаться, она яростно кинулась к нему.
- Сейчас же просите у меня прощения, - говорит она, - а не то я вам покажу!
Я выдам вашу тайну!
Я могу погубить вас на всю жизнь, если только пожелаю!
Мои слова! Она повторила их именно так, как я их произнесла накануне.
Он онемел от гнева и стал белый, как бумага, на которой я сейчас пишу, а я поскорее вытолкала ее из комнаты.
Когда он пришел в себя...
Нет.
Я слишком почтенная женщина, чтобы повторить то, что он сказал, когда пришел в себя.
Мое перо - это перо члена церковной общины, подписчицы на проповеди "В вере мое спасение". Можно ли ждать от меня, чтобы я повторяла подобные выражения?
Представьте себе неистовые, бешеные ругательства самого отъявленного разбойника в Англии. Вернемся скорей к тому, чем все это кончилось.
Как вы, наверное, уже угадали, это кончилось тем, что из самосохранения он настоял на водворении ее в сумасшедший дом.
Я пробовала успокоить его.
Я ему сказала, что она просто повторила, как попугай, слова, случайно сорвавшиеся с моего языка. Я уверяла его, что она ничего не знает про его тайну, ибо я ей ничего не рассказала.
Я объясняла, что она, как дура, притворилась назло ему, что знает то, чего на самом деле не знала, - она только хотела пригрозить ему и отомстить за его невежливое с ней обращение. Я говорила ему, что мои безрассудные слова дали ей возможность причинить ему неприятность, которую ей давно хотелось ему причинить.
Я напомнила ему о других ее странностях, о том, что слабоумные иногда заговариваются, как он и сам это знал. Все было бесполезно. Он не верил моим клятвам, он был убежден, что я целиком выдала его тайну.
Короче, он и слушать ничего не хотел и твердил, что ее необходимо упрятать в сумасшедший дом.
При этих обстоятельствах я исполнила свой долг матери.
- Никаких бесплатных больниц, - сказала я.
- Я не допущу, чтобы ее помещали в бесплатную больницу.
В частную лечебницу, если уж вам так угодно.
У меня есть свои материнские чувства и установившаяся репутация в этом городе, - я согласна только на частную лечебницу, на такую, какую мои уважаемые соседи выбрали бы для своих умалишенных родственников.
Хотя я и не питала чрезмерной любви к своей дочери, у меня было надлежащее чувство собственного достоинства и приличествующая мне гордость матери.
Благодаря моей твердости и решительности позор благотворительности никогда не запятнал моего ребенка.
Настояв на своем (это удалось мне довольно легко благодаря разным льготам при помещении пациентов в частные лечебницы), я не могу не признать, что интернирование Анны имело свои преимущества.