По моей просьбе она прочитала мне страницы, где описывала его внешность и характер, а также те подробности, которые ей удалось узнать о нем.
Она писала: "Он уже много лет не бывал на родине", и "Он интересовался, не живет ли кто из итальянцев в ближайшем к Блекуотер-Парку городе". А также: "На его адрес приходят письма с марками разных стран, он получил одно с официальной государственной печатью на конверте".
Она объясняла его долгое отсутствие на родине тем, что он политический эмигрант.
Но в то же время она недоумевала, как сочетать его неблагонадежность с его обширной заграничной перепиской и письмом с государственной печатью. Ведь политические эмигранты не получают официальных уведомлений от своих правительств.
Сведения, почерпнутые из ее дневника, в совокупности с некоторыми моими соображениями подсказывали вывод, к которому мне давно пора было прийти.
Я сказал себе то же самое, что однажды Лора сказала Мэриан в Блекуотер-Парке, когда мадам Фоско подслушивала у дверей ее спальни: граф был шпионом.
У Лоры слово это сорвалось с языка нечаянно, в минуту гнева.
Я назвал его так совершенно сознательно, убежденный, что его призвание в жизни - шпионаж.
В свете этого его пребывание в Англии спустя долгое время после того, как цель его преступления была достигнута, стало вполне понятным.
В тот год, когда происходили события, мною описываемые, в Хрустальном дворце Гайд-Парка была открыта знаменитая Всемирная выставка.
Иностранцы продолжали прибывать в Лондон в огромном количестве, но и до этого в городе их было достаточно много.
Среди них были безусловно сотни людей, за которыми их правительства, не доверяя им, следили посредством своих тайных агентов, посланных в Англию.
Я ни минуты не сомневался в том, что человек с таким кругозором, способностями и общественным положением, как граф Фоско, не является обычным, рядовым иностранным шпионом.
Я подозревал, что он возглавляет целую шпионскую сеть и уполномочен правительством, на службе у которого он состоит, руководить секретными агентами в нашей стране. В числе их были, несомненно, не только мужчины, но и женщины, и я предполагал, что миссис Рюбель, которую граф раздобыл на место сиделки в Блекуотер-Парк, была одной из них.
Если мое предположение было правильным, тогда граф Фоско был, возможно, гораздо более уязвим, чем я мог на это надеяться.
К кому можно было обратиться, чтобы точнее разузнать о прошлом этого человека и о нем самом?
Оказать мне содействие мог только его соотечественник и, кроме того, такой человек, на которого можно было полностью положиться.
Первый, о ком я подумал в связи с этим, был мой единственный знакомый среди итальянцев - чудаковатый маленький мой приятель профессор Песка.
Профессор так долго не появлялся на этих страницах, что, пожалуй, мои читатели совсем его позабыли.
Согласно правилам этого повествования, люди, к нему причастные, появляются только тогда, когда течение событий касается их. Они появляются и уходят с этих страниц не по моему желанию, но по праву их непосредственной связи с обстоятельствами дела.
В силу этого я некоторое время не писал не только о профессоре Песке, но и о моих матушке и сестре.
Мои посещения маленького коттеджа в Хемпстеде, уверенность моей матери в том, что настоящая Лора умерла, мои тщетные попытки переубедить ее и мою сестру, тогда как ревнивая любовь ко мне заставляла их упорно оставаться при своем мнении, необходимость скрыть от них мою женитьбу до той поры, пока они не согласятся принять у себя мою жену, - обо всех этих подробностях я не писал, ибо они не имели отношения к главному в этой истории.
И хотя все эти подробности усиливали мою тревогу и волнение и прибавляли горечи к моим неудачам, неумолимое течение событий оставляло их в стороне.
По этой самой причине я не рассказывал здесь о том, каким утешением была для меня преданная дружба Пески, когда я встретился с ним после моего первого неожиданного отъезда из Лиммериджа.
Я не описывал здесь, как маленький друг мой провожал меня до самой пристани, когда я отплывал в Центральную Америку, и с каким радостным энтузиазмом он приветствовал меня при моем возвращении в Лондон.
Если бы тогда я чувствовал себя вправе принять предложение Пески помочь мне с работой, он давно появился бы снова на этих страницах.
Но, несмотря на то что я знал его безупречную честность и мужество, на которые я мог всецело положиться, я не был уверен в его умении молчать. Только поэтому я предпринимал все мои расследования один.
Всем понятно теперь, что моя связь с Пеской отнюдь не прекратилась, мы продолжали оставаться искренними друзьями, - он просто не имел отношения к происшествиям последних месяцев, хотя по-прежнему был мне тем преданным и верным другом, каким был всю свою жизнь.
Прежде чем обратиться к помощи Пески, мне следовало самому посмотреть, что за человек тот, с кем мне придется иметь дело.
До этого времени я и в глаза не видывал графа Фоско.
Через три дня после нашего возвращения я пошел на Форест-Род в Сент-Джонз-Вуд около одиннадцати часов утра.
Погода была прекрасная, у меня было несколько часов свободного времени. Я предполагал, что если вооружусь терпением, то дождусь графа - он не устоит перед искушением прогуляться.
Узнать меня он не мог. В тот единственный раз, когда он шел за мной и проследил меня до самой квартиры, была темная ночь и он не мог видеть моего лица.
В окнах его загородного дома я никого не заметил.
Я прошел мимо, завернул за угол и поглядел через невысокую садовую решетку.
Одно из окон нижнего этажа было раскрыто настежь и затянуто прозрачной сеткой.
Я никого не увидел, но до меня донесся сначала пронзительный свист и чириканье птиц, а затем густой звучный голос, который я сразу узнал по описаниям Мэриан.
- Летите на мой мизинчик, мои пре-пре-прелестные! - звал голос.
- Вылетайте из клетки! Прыгайте наверх.
Раз, два, три - вверх!
Три, два, раз - вниз!
Раз, два, три - тьить, тьить, тьить!
Граф дрессировал своих канареек, как делал это во времена Мэриан в Блекуотер-Парке.
Я немного подождал. Пение и свист прекратились.
- Подите сюда и поцелуйте меня, мои малюточки! - сказал густой голос.
В ответ послышались писк и шорох крыльев, раздался низкий, бархатный хохоток, потом все смолкло. Через несколько минут я услышал, как распахнулась входная дверь.
Я повернулся и пошел обратно к дому.
Звучный бас огласил загородную тишину тенистой улицы великолепной арией из "Моисея" Россини.
Калитка палисадника щелкнула и захлопнулась.
Граф вышел на прогулку.