Он пересек улицу и пошел по направлению к Риджинтс-Парку.
Я остался на противоположной стороне и пошел вслед за ним, держась немного поодаль.
Мэриан говорила мне о нем и подготовила меня к его огромному росту, чудовищной тучности и пышным траурным одеждам, но не к потрясающей свежести, бодрости и жизненной силе этого человека.
В свои шестьдесят лет он выглядел сорокалетним.
С шляпой чуть-чуть набекрень, он шел вперед легкой, скользящей походкой, помахивая палкой с золотым набалдашником и мурлыча что-то себе под нос. Время от времени он поглядывал с великолепной покровительственной улыбкой на дома и сады, мимо которых шел.
Если бы какому-нибудь постороннему человеку сказали, что граф является полновластным хозяином этих мест и все здесь принадлежит ему одному, тот не удивился бы.
Граф ни разу не оглянулся и, казалось, не обращал особенного внимания ни на меня, ни на кого из прохожих; но время от времени он с приятным отеческим добродушием улыбался и делал глазки детям и их нянькам.
Таким образом мы шли все вперед, пока не поравнялись с магазинами на западной стороне парка.
Он остановился у кондитерской, зашел в нее, вероятно, для того, чтобы сделать заказ, и вышел с пирожным в руках.
Шарманщик-итальянец крутил перед кондитерской свою шарманку, на крышке которой сидела жалкая, маленькая, сморщенная обезьянка.
Граф остановился, откусил кусок пирожного и с серьезным видом протянул остальное обезьянке.
- Мой бедный человечек, - сказал он с иронической нежностью, - у вас голодный вид.
Во имя священного человеколюбия я предлагаю вам позавтракать.
Шарманщик умоляюще протянул руку за подаянием к великодушному незнакомцу.
Граф надменно передернул плечами и прошествовал дальше.
Мы вышли на улицу к более роскошным магазинам между Нью-Род и Оксфорд-стрит.
Граф снова замедлил шаги и зашел в небольшой оптический магазин, в окне которого висело объявление, гласящее, что здесь прекрасно выполняют починку очков и т.п.
Граф вышел оттуда с театральным биноклем в руках, сделал несколько шагов и остановился у большой афиши, выставленной в окне музыкального магазина.
Он внимательно просмотрел афишу, подумал с минуту - и подозвал проезжавший мимо кеб.
- Оперная касса! - сказал он кебмену и уехал.
Я перешел через улицу и тоже начал просматривать афишу.
Сегодня в опере давали "Лукрецию Борджиа".
Бинокль в руках графа, его внимательный просмотр афиши, его указание кебмену - все говорило о том, что он намерен быть в числе зрителей на "Лукреции Борджиа".
У меня была возможность попасть в задние ряды партера благодаря старым приятельским отношениям с одним из художников Оперного театра.
Графа, наверно, будет легко разглядеть и мне и моему спутнику - таким образом я мог сегодня же установить, знает Песка своего соотечественника или нет.
Ввиду всего этого я тут же решил, как мне следует провести сегодняшний вечер.
Я раздобыл билеты и по дороге оставил на квартире у профессора записку с приглашением отправиться в оперу.
Без четверти восемь я заехал за ним.
Мой маленький друг был в праздничном, приподнятом настроении, с цветком в петлице и с огромнейшим биноклем под мышкой.
- Вы готовы? - спросил я.
- О да, да! - сказал Песка.
Мы отправились в оперу.
V
Последние такты увертюры отзвучали, и партер был уже заполнен публикой, когда Песка и я приехали в театр.
Но в проходе, отделявшем наши ряды от кресел партера, было просторно, на что я и рассчитывал.
Я подошел к барьеру за креслами и осмотрел их одно за другим, ища глазами графа.
Его не было.
Я прошелся по проходу, внимательно всматриваясь в публику. Вскоре я его обнаружил.
Он занимал прекрасное место, двенадцатое или четырнадцатое от конца в третьем ряду.
Я стал прямо за его спиной на расстоянии нескольких рядов.
Песка был подле меня.
Профессор еще не знал, с какой целью я пригласил его в театр, и, по-видимому, был очень удивлен, что мы не делаем попыток продвинуться поближе к сцене.
Занавес взвился, и опера началась.
Весь первый акт мы просидели на наших местах. Граф, поглощенный тем, что происходило на сцене и в оркестре, ни разу не оглянулся.
Ни одна нотка из прелестной оперы Доницетти не ускользнула от его слуха.
Он сидел, высоко вздымаясь над своими соседями, улыбался и с видимым удовольствием покачивал в такт своей огромной головой.
Когда зрители, сидевшие около него, начинали аплодировать сразу же после какой-нибудь арии, не дожидаясь заключительных аккордов (как это всегда делает английская публика), он поглядывал на них с выражением мягкого протеста и слегка поднимал руку, вежливым жестом умоляя о тишине.
Прослушав особенно красивые арии и речитативы или особенно нежные пассажи оркестрового аккомпанемента, проходившие без аплодисментов со стороны остальных зрителей, он поднимал свои мощные руки, затянутые в черные лайковые перчатки, и в знак восхищения чуть-чуть похлопывал ими друг о друга, как просвещенный знаток и ценитель Прекрасного.
Временами бархатным шепотом он выражал свое одобрение.
"Браво!