Бра-а-а..." - как мурлыканье огромной кошки разносилось по зрительному залу.
Ближайшие его соседи, простодушные приезжие провинциалы, всегда с восторгом взирающие на великосветское общество Лондона, начали следовать его примеру.
Много раз за этот вечер взрывы аплодисментов в театре начинались с мягкого похлопывания рук, облаченных в черные перчатки.
Ненасытное тщеславие этого человека жадно упивалось этим знаком признания его музыкального превосходства над окружающими.
Широкое лицо его беспрестанно озарялось улыбкой.
Он поглядывал вокруг, вполне довольный собой и своими ближними.
"Да! Да! Эти варвары англичане учатся кое-чему у меня!
Здесь и повсюду я, Фоско, главенствую над всеми!" - вот о чем говорило выражение его лица.
Первый акт кончился. Занавес опустился. Публика начала вставать с мест.
Теперь я мог выяснить, знает ли его Песка.
Граф поднялся вместе со всеми и начал величественно обозревать ложи в бинокль.
Сначала он стоял к нам спиной, затем медленно повернулся в нашу сторону, то поднося бинокль к глазам, то отводя его.
В ту минуту, как он отвел его от лица, я обратил внимание Пески на графа Фоско.
- Вы знаете этого человека? - спросил я.
- Какого человека, друг мой?
- Вон того высокого, толстого человека, который стоит лицом к нам.
Песка стал на цыпочки и посмотрел на графа.
- Нет, - сказал профессор, - этого человека я не знаю.
Он знаменит?
Почему вы мне его показываете?
- У меня есть на это важные причины.
Он итальянец, ваш соотечественник. Его зовут граф Фоско.
Это имя вам знакомо?
- Нет, Уолтер.
Я не знаю ни имени, ни самого человека.
- Вы уверены, что не знаете его?
Посмотрите еще раз, посмотрите внимательно.
Когда мы уйдем из театра, я скажу вам, почему мне это необходимо.
Подождите, я помогу вам влезть сюда, - отсюда вам будет виднее, и вы сможете разглядеть его.
Я помог профессору стать на край помоста, на котором были расположены задние ряды партера.
Теперь его маленький рост не мешал ему - он смог смотреть в партер поверх дамских причесок.
Худой, светловолосый человек со шрамом на левой щеке внимательно смотрел на Песку, когда я подсаживал его, и еще внимательнее стал смотреть на того, кого разглядывал, в свою очередь, Песка, - на графа.
Наш разговор, возможно, долетел до его ушей и возбудил его любопытство.
В это время Песка усердно смотрел в повернутое к нам широкое, полное, улыбающееся лицо графа.
- Нет, - сказал Песка, - я никогда в жизни не видел этого толстяка.
В это время граф отвел глаза от лож и посмотрел в нашу сторону.
Глаза обоих итальянцев встретились.
За минуту до этого мне было ясно со слов Пески, что он не знает графа.
Теперь же я был совершенно уверен, что сам граф знает Песку!
Граф знал его и, что было еще удивительнее, по-видимому, страшно его боялся!
Нельзя было ошибиться в выражении лица этого злодея.
Лицо его мгновенно исказилось, он побледнел до синевы, его холодные серые глаза исподлобья пытливо уставились на Песку, он окаменел от смертельного ужаса - и причиной тому был маленький Песка!
Худой человек со шрамом на щеке продолжал стоять подле нас.
Впечатление, которое Песка произвел на графа, очевидно, заметил и он.
Это был незаметный, корректный человек, он выглядел иностранцем, и его интерес к происходящему не был ни назойливым, ни откровенным.
Я, со своей стороны, был так поражен выражением, которое застыло на лице графа, и так не подготовлен к тому, что дело примет такой оборот, что пребывал в полной растерянности.
Песка вывел меня из этого состояния, спрыгнув вниз.
- Как этот толстяк уставился на меня! - воскликнул он.
- Может быть, он смотрит не на меня?
Разве я знаменит?