Мы до конца дней наших носим на теле отличительный знак Братства, по которому нас можно опознать.
Мы имеем право заниматься своими обычными делами, но должны сообщать о себе президенту и секретарю четыре раза в год, на тот случай, если мы понадобимся.
Нас предупреждают, что если мы предадим Братство, то есть откроем его тайное существование или изменим ему, нас постигнет кара согласно его законам - смерть от руки неизвестного нам человека, может быть, посланного с другого конца земли, чтобы нанести сокрушительный удар, или смерть от руки ближайшего друга, тоже члена нашего Братства, чего мы можем не знать, несмотря на многолетнюю близость с ним.
Иногда наказание откладывают на неопределенное время, иногда измену немедленно карают смертью.
Наша первая обязанность - уметь ждать, вторая - уметь беспрекословно повиноваться, когда нам отдадут приказ.
Некоторые из нас могут ни разу в жизни не понадобиться Братству.
Некоторые из нас могут быть призваны к делу Братства в первый же день вступления в его члены.
Я сам, маленький, живой, веселый человек, которого вы хорошо знаете, человек, неспособный и муху обидеть, в молодости в силу одного происшествия, столь ужасного, что я не расскажу вам о нем, вступил в Братство под влиянием минуты, как решился бы на самоубийство.
До конца моих дней я обязан оставаться членом этой организации, какой бы я ее ни считал и что бы я о ней ни думал теперь, в спокойные минуты моей зрелости.
Когда я был еще в Италии, я был избран в секретари Братства, и мне показали его членов, одного за другим.
Я начал понимать, к чему он клонит, я начал понимать, к какому выводу ведет его необычайная история.
Он помолчал с минуту, пристально и вдумчиво глядя на меня, и, очевидно, понял, какая мысль промелькнула в моем мозгу.
- Вы уже сделали свои выводы, - сказал он, - я вижу это по выражению вашего лица.
Не говорите мне ничего - не поверяйте мне ваших догадок.
Я пойду для вас на последнюю жертву, а потом мы покончим с этим разговором, чтобы уже никогда к нему не возвращаться.
Он сделал мне знак молчать, встал, снял свой сюртук и засучил рукав рубашки на левой руке.
- Я обещал рассказать вам все, - прошептал он мне на ухо, не спуская глаз с двери.
- Что бы ни произошло в дальнейшем, вы не сможете упрекнуть меня в том, что я от вас что-либо скрыл.
Я сказал вам - Братство опознает своих членов по отличительному признаку, который они носят на себе всю жизнь.
Взгляните!
Он поднял руку и показал мне выжженное клеймо над локтем, с внутренней стороны, - клеймо было темно-багрового цвета.
Я не напишу, что именно оно изображало.
Скажу только, что клеймо было круглой формы и таким небольшим, что шестипенсовая монета могла бы его закрыть.
- Человек с такой меткой, выжженной на этом месте, является членом нашего Братства, - сказал он, опуская рукав рубашки.
- Человек, раз изменивший Братству, что рано или поздно становится известным начальникам, которые знают его в лицо, то есть президентам или секретарям, карается смертью.
Если он изменил - он мертв. Никакие человеческие законы не спасут его.
Помните о том, что увидели и услышали. Приходите к какому хотите заключению.
Поступайте по вашему усмотрению, но, ради бога, не посвящайте в ваши планы меня!
Я не хочу, я не должен ничего об этом знать. Дайте мне возможность остаться непричастным ко всему этому, освободите меня от ответственности, самая мысль о которой ужасает меня.
Скажу под конец - даю вам честное слово джентльмена, клянусь вам, - если этот человек в опере узнал меня, значит, он так изменился или так замаскировался, что я не узнал его.
Я ничего не знаю ни о нем, ни о его делах и поступках. Я не знаю, почему он находится в Англии.
Я никогда не видел его, никогда не слышал его имени - до этой ночи.
Мне нечего больше сказать.
Оставьте меня теперь одного, Уолтер.
Я потрясен всем происшедшим. Я содрогаюсь при мысли о своей собственной откровенности.
Дайте мне время прийти в себя. Я постараюсь обрести душевное равновесие до следующей нашей встречи.
Он упал на стул и, отвернувшись от меня, закрыл лицо руками.
Я шепотом сказал ему на прощание слова благодарности, которые он мог услышать или нет, по своему желанию, и тихо открыл дверь, чтобы не беспокоить его больше.
- Я сохраню память о сегодняшнем вечере в святая святых моего сердца, - сказал я ему.
- Вы никогда не раскаетесь в том, что доверились мне.
Можно мне прийти к вам завтра?
Можно прийти рано, в девять часов утра?
- Да, Уолтер, - ответил он, ласково глядя на меня и говоря снова по-английски, очевидно желая как можно скорее вернуться к нашим прежним отношениям.
- Приходите разделить мой скромный утренний завтрак до того, как я пойду на уроки.
- Спокойной ночи, Песка.
- Спокойной ночи, друг мой.
VI
Я вышел от него, убежденный, что после всего мною услышанного мне ничего другого не остается, как действовать немедленно, сразу же. Граф мог уехать ночью, и, если бы я стал дожидаться утра, последняя возможность восстановить Лору в правах была бы потеряна.
Я посмотрел на часы. Было десять часов вечера.
Поспешность, с которой граф ушел из театра, говорила сама за себя.