Я понимал, что сама цель - добиться справедливого признания моей жены в доме, где она родилась и откуда ее изгнали как самозванку, и публичное уничтожение той лжи, которая была начертана на надгробном памятнике ее матери, - эта цель была бы гораздо благороднее и возвышеннее, не отягченная налетом дурных страстей, свободная от стремления отомстить, которое примешивалось ко всем моим действиям с самого начала.
И все же я не могу со всей искренностью сказать, что мои моральные убеждения были во мне достаточно сильны, чтобы решить за меня мою внутреннюю борьбу.
Перевес остался за ними благодаря тому, что в этот миг я вспомнил о смерти сэра Персиваля.
Каким ужасным образом сама судьба вырвала возмездие из моих слабых рук!
В моем слепом неведении будущего имел ли я право считать, что этот человек останется безнаказанным, если уйдет от меня?
Я размышлял об этом - может быть, с некоторой долей суеверного предчувствия, мне свойственного, может быть, с более благородным побуждением, не зависящим от этого предчувствия.
Трудно было мне добровольно выпустить его из рук - выпустить теперь, когда наконец я держал его за горло, - но я заставил себя это сделать.
Я решил руководствоваться только той высокой, справедливой целью, в которую я незыблемо верил, - служить делу Лоры, делу Правды.
- Я принимаю ваши условия, - сказал я, - с одной оговоркой.
- С какой? - спросил он.
- Дело касается моего письма, - ответил я.
- Я требую, чтобы вы, не читая, уничтожили его в моем присутствии, как только оно будет в ваших руках.
Я не хотел оставлять в его руках доказательство моего общения с Пеской.
Факт моего знакомства с профессором все равно станет ему известным, когда утром я дам его агенту адрес Пески.
Но он не мог воспользоваться этим во вред моему другу на основании только собственных слов, даже если бы отважился на этот эксперимент, и я мог быть совершенно спокоен за маленького профессора.
- Я согласен на вашу оговорку, - отвечал он после минутного глубокого раздумья.
- Не стоит поднимать спор из-за этого - письмо будет уничтожено, как только его доставят сюда.
С этими словами он встал со стула (на этот раз он сидел напротив меня, по другую сторону камина).
Усилием воли он мгновенно сбросил с себя всю тяжесть нашего предыдущего разговора.
- Уф! - вскричал он, с наслаждением потягиваясь. - Схватка была жаркой, покуда длилась.
Присаживайтесь, мистер Хартрайт.
В будущем мы с вами встретимся как смертельные враги, а пока что будем любезны и приветливы друг с другом, как подобает истинным джентльменам.
Разрешите мне пригласить сюда мою жену.
Он отпер двери и распахнул их.
- Элеонора! - позвал он своим густым, звучным басом.
Леди со змеиным лицом вошла в комнату.
- Мадам Фоско - мистер Хартрайт, - сказал граф, представляя нас друг другу со светской непринужденностью.
- Ангел мой, - продолжал он, обращаясь к графине, - позволят ли вам ваши хлопоты с укладкой вещей оторваться на минуту, чтобы приготовить мне горячий, крепкий кофе?
Мне придется закончить кое-какие дела с мистером Хартрайтом. Мне необходимо собраться с мыслями, чтобы быть на должной, достойной меня высоте!
Мадам Фоско дважды молча наклонила голову - сухо кивнула мне, смиренно кивнула мужу - и выскользнула из комнаты.
Граф подошел к письменному столу у окна, открыл его и вынул из ящика несколько стоп бумаги и связку гусиных перьев.
Он рассыпал перья по столу, чтобы они были под рукой, по мере надобности, и нарезал бумагу узкими полосами, как это делают писатели-профессионалы для печатного станка.
- Я напишу замечательный документ, - сказал он, глядя на меня через плечо, - труд сочинителя хорошо мне знаком.
У меня есть навык к литературным композициям. Одно из редчайших и драгоценнейших достижений человеческого разума - это умение приводить в порядок свои мысли.
Огромное преимущество!
Я обладаю им.
А вы?
Он заходил по комнате в ожидании кофе, - он мурлыкал себе под нос какую-то мелодию и время от времени хлопал себя по лбу, как бы отметая те препятствия, которые нарушали в эту минуту стройность его мыслей.
Больше всего меня удивляла его непомерная дерзость: он сделал из положения, в которое я его поставил, пьедестал для своего тщеславия и предавался любимейшему своему занятию - выставлять себя напоказ.
Но, несмотря на искреннее презрение, которое я питал к этому человеку, его удивительная жизнеспособность и сила его воли произвели на меня большое впечатление.
Мадам Фоско принесла кофе.
Он благодарно поцеловал ее руку и проводил до двери. Затем он налил себе чашку дымящегося кофе и поставил ее на письменный стол.
- Разрешите предложить вам кофейку, мистер Хартрайт? - сказал он перед тем, как сесть за стол.
Я отказался.
- Что? Вы думаете, я отравлю вас? - весело воскликнул он.
- Англичане обладают здравым смыслом, - продолжал он, усаживаясь за стол, - но и у них есть один крупный недостаток: они осторожны, даже когда этого не требуется.
Он окунул гусиное перо в чернила, положил перед собой одну из полос бумаги, придерживая ее большим пальцем, откашлялся и начал писать.
Писал он быстро и шумно, таким крупным, смелым почерком, оставляя такие широкие промежутки между строчками, что не прошло и двух минут, как полоса была заполнена, и он перебросил ее на пол через плечо.
Когда перо его притупилось, оно тоже полетело на пол, и он схватил другое из числа разбросанных по столу.
Полосы за полосами, десятками, сотнями, летели на пол и росли, как снежная гора, вокруг его стула.