Час шел за часом - я сидел и наблюдал за ним, а он все продолжал писать.
Он ни разу не приостановился, разве только чтобы отхлебнуть кофе, а когда кофе был выпит, - чтобы иногда хлопать себя по лбу.
Пробил час, два, три, а полосы все еще падали вокруг него; неутомимое перо все еще скрипело по бумаге, а белоснежный бумажный хаос рос выше и выше у его ног.
В четыре часа я услышал внезапный треск пера - очевидно, он цветисто подписывал свое имя.
- Браво! - крикнул он, вскакивая на ноги с легкостью юноши и улыбаясь мне в лицо победоносной, торжествующей улыбкой.
- Кончено, мистер Хартрайт! - возвестил он, ударяя кулаком в свою могучую грудь.
- Кончено - к моему глубокому удовлетворению и к вашему глубокому изумлению, когда вы прочитаете, что я написал.
Тема иссякла, но человек - Фоско - нет! Не иссяк!
Я приступаю к приведению в порядок моего отчета, к корректуре моего отчета, к прочтению моего отчета, адресованного только для вашего, лично вашего уха.
Пробило четыре часа.
Хорошо!
Приведение в порядок, корректура, прочтение - от четырех до пяти.
Краткий отдых для восстановления сил - от пяти до шести.
Последние приготовления - от шести до семи.
Дело с агентом и письмом - от семи до восьми.
В восемь - en route, в путь!
Наблюдайте за выполнением этой программы!
Он сел по-турецки на пол среди своих бумаг и начал нанизывать их на шило с продетым тонким шнуром. Потом снова сел за письменный стол, исправил написанное, перечислил на заглавном листе свои звания и титулы, а затем прочитал мне свой манускрипт с театральным пафосом и выразительными театральными жестами.
Читатели вскоре будут иметь возможность составить собственное суждение об этом документе.
Скажу только: сей документ отвечал своему прямому назначению.
Затем он написал для меня адрес хозяина извозчичьей биржи, где он нанял экипаж, и вручил мне письмо сэра Персиваля.
Оно было отослано из Хемпшира 25 июля и извещало графа о прибытии леди Глайд в Лондон 26 июля.
Таким образом, в тот самый день (25 июля), когда доктор подписал медицинское свидетельство о смерти, последовавшей в доме графа Фоско в Сент-Джонз-Вуде, Лора, леди Глайд, была жива и по свидетельству самого сэра Персиваля находилась в Блекуотер-Парке, а на следующий день должна была отправиться в Лондон!
Так что, если б мне удалось получить еще и свидетельство кебмена о том, что она действительно прибыла в Лондон, я имел бы в руках все нужные мне доказательства.
- Четверть шестого, - сказал граф, взглянув на часы.
- Пора вздремнуть для восстановления сил.
Как вы, вероятно, заметили, мистер Хартрайт, я похож на великого Наполеона. Мое сходство с этим бессмертным гением замечательно еще и тем, что, так же как и он, я могу погрузиться в сон когда и где мне угодно, если желаю соснуть.
Простите меня на минутку.
Я приглашу сюда мадам Фоско, чтобы вы не скучали в одиночестве.
Зная так же хорошо, как и он, что мадам Фоско будет приглашена в комнату с целью сторожить меня, пока он "соснет", я ничего не ответил и занялся упаковкой бумаг, которые он передавал мне во владение.
Леди вошла бледная, холодная и змееподобная, как всегда.
- Займите мистера Хартрайта, мой ангел, - сказал граф.
Он подал ей стул, поцеловал кончики ее пальцев, подошел к кушетке и через три минуты спал блаженнейшим сном самого добродетельного человека на свете.
Мадам Фоско взяла со стола какую-то книгу, села поодаль и поглядела на меня с мстительной, неискоренимой злобой, взглядом женщины, которая ничего не забывает и никогда не прощает.
- Я слышала ваш разговор с моим мужем, - сказала она.
- Если бы я была на его месте, вы бы лежали сейчас мертвый здесь, на ковре!
С этими словами она открыла книгу. Больше она ни разу не посмотрела в мою сторону, не произнесла больше за все время, пока муж ее спал, ни слова.
Ровно через час после того, как граф заснул, он открыл глаза и встал с кушетки.
- Я чувствую себя всецело обновленным, - заметил он.
- Элеонора, превосходная жена моя, вам угодно вернуться в ваши комнаты?
Хорошо.
Минут через десять я закончу укладываться. В течение еще десяти минут я переоденусь в дорожный костюм.
Что еще осталось мне сделать, пока не пришел мой агент?
- Он оглядел комнату и заметил стоявшую на столе клетку с белыми мышами.
- Увы! - жалобно вскричал он. - Мне предстоит нанести последний удар моей чувствительности!
О мои невинные малютки! Мои обожаемые детки! Что я буду делать без них?
Пока что у нас нет пристанища, мы все время будем в пути - чем меньше будет с нами поклажи, тем лучше... мой какаду, мои канарейки, мои крошки мышки, кто будет лелеять вас, когда уедет ваш добрый папа?
Сосредоточенный, серьезный, он в глубоком раздумье расхаживал по комнате.
Когда он писал свою исповедь, он отнюдь не казался озабоченным. Но сейчас он был явно озабочен. Несравненно более важный вопрос занимал его теперь: как лучше пристроить своих любимцев?
После некоторого размышления он вдруг решительно направился к своему письменному столу.