- Блестящая мысль! - воскликнул он, усаживаясь за стол.
- Я принесу моих канареек и моего какаду в дар этой огромной столице - мой агент преподнесет их от моего имени Лондонскому зоологическому саду.
Сопроводительный документ будет немедленно написан.
Он начал быстро писать, повторяя слова вслух по мере того, как изливал их на бумагу.
- "Номер один.
Какаду с бесподобным оперением, чарующее зрелище для всех, кто обладает вкусом.
Номер два.
Канарейки непревзойденной подвижности и ума, достойные райских садов Эдема, достойные также зоологического сада в Риджент-Парке.
Дань уважения Британской Зоологии
преподнес Фоско".
Перо снова затрещало, брызги чернил полетели во все стороны - подпись украсилась затейливыми завитушками.
- Граф, вы не включили в список мышей, - сказала мадам Фоско.
Он поднялся из-за письменного стола, взял ее руку и прижал к своему сердцу.
- Всякая человеческая решимость, Элеонора, имеет свои пределы, - сказал он торжественно. - Предел моей решимости обозначен в этом документе.
Я не в силах расстаться с моими белыми мышками.
Примиритесь с этим, ангел мой, и поместите их в дорожную клетку.
- Восхитительная нежность! - сказала мадам Фоско, с восторгом глядя на мужа и бросая на меня змеиный взгляд - в последний раз.
Она бережно взяла клетку с мышами и удалилась из комнаты.
Граф поглядел на часы.
Несмотря на свое намерение сохранять до конца полную невозмутимость, он с видимым нетерпением ожидал прихода своего агента.
Свечи давно догорели, радостное утреннее солнце заливало комнату.
В пять минут восьмого раздался звонок и появился агент.
Он был иностранцем, у него была черная бородка.
- Мистер Хартрайт - месье Рюбель, - сказал граф, представляя нас друг другу.
Он отозвал агента (явного шпиона!) в угол, шепнул ему несколько слов и удалился.
Как только мы остались одни, месье Рюбель отменно любезно сказал мне, что он к моим услугам.
Я написал Песке несколько слов с просьбой вручить подателю сего мое первое письмо, проставил адрес профессора и подал записку месье Рюбелю.
Агент подождал вместе со мной возвращения своего хозяина. Граф вошел, облаченный в дорожный костюм.
Прежде чем отослать письмо, граф прочитал адрес.
- Я так и думал, - сказал он, бросив на меня исподлобья сумрачный взгляд. С этой минуты его манеры изменились.
Он закончил укладываться и сел за географическую карту, делая какие-то отметки в своей записной книжке и время от времени нетерпеливо поглядывая на часы.
Со мной он больше не разговаривал.
Он убедился своими собственными глазами, что между Пеской и мной существует взаимопонимание, и теперь, когда приблизился час отъезда, был полностью сосредоточен на том, как обезопасить свое бегство.
Около восьми часов месье Рюбель вернулся с моим нераспечатанным письмом.
Граф внимательно прочитал слова, написанные мною на конверте, рассмотрел печать и сжег письмо.
- Я исполнил свое обещание, - сказал он, - но наше с вами знакомство, мистер Хартрайт, на этом еще не закончилось.
У калитки стоял кеб, в котором агент приехал обратно.
Он и служанка начали выносить вещи.
Мадам Фоско сошла вниз, она была под густой вуалью, в руках у нее была дорожная клетка с белыми мышами.
Она даже не взглянула в мою сторону.
Муж помог ей сесть в кеб.
- Пройдите за мной в переднюю, - шепнул он мне, - я должен вам что-то сказать напоследок.
Я подошел к выходной двери, агент стоял на ступеньках подъезда.
Граф вернулся и втащил меня в холл.
- Помните о третьем условии! - сказал он вполголоса.
- Вы обо мне еще услышите, мистер Хартрайт! Может быть, я потребую от вас сатисфакции раньше, чем вы думаете!
Он схватил мою руку, крепко пожал ее, прежде чем я успел опомниться, пошел к двери, остановился и снова подошел ко мне.
- Еще одно слово, - сказал он таинственным шепотом.
- Когда я в последний раз видел мисс Голкомб, она выглядела бледной, похудевшей.
Я тревожусь за эту дивную женщину.