Вопрос второй.
Как бы я поступил, если бы Анна Катерик не умерла?
Тогда я помог бы обессиленной и обездоленной Природе найти вечное успокоение.
Я открыл бы двери темницы, в которой томилась ее жизнь, и предоставил бы узнице, неизлечимой как умственно, так и физически, найти радостное избавление.
Вопрос третий.
Если нелицеприятно и хладнокровно разобраться во всех вышеописанных обстоятельствах, заслуживает ли мое поведение серьезного порицания?
Тысячу раз нет!
Разве я не старался тщательно избежать гнусною позора бесполезного преступления?
С моими широкими познаниями в химии я мог бы помочь леди Глайд перейти в лучший мир.
Не посчитавшись с собственными чрезвычайными неудобствами, я следовал по пути, подсказанному мне моей изобретательностью, моей гуманностью, моей осторожностью: вместо того чтобы отнять у нее жизнь, я отнял у нее имя.
Судите меня, приняв во внимание, что я мог бы совершить.
Каким сравнительно невинным, каким почти что добродетельным я оказался в действительности!
Я известил всех вначале, что этот рассказ будет представлять собою неповторимый документ.
Он полностью оправдал мои ожидания.
Примите эти пылкие строки - мой последний дар стране, которую я покидаю навеки.
Они достойны этой минуты, они достойны Фоско.
РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТ УОЛТЕР ХАРТРАЙТ
I
Когда я закончил чтение манускрипта графа, полчаса, которые я должен был пробыть на Форест-Род, уже истекли.
Месье Рюбель взглянул на часы и поклонился.
Я немедленно встал и ушел, оставив агента одного в покинутом доме.
Я никогда больше его не видел, никогда больше не слышал ни о нем, ни о его жене.
Появившись из темных закоулков лжи и преступления, они крадучись пересекли нам путь и скрылись навсегда в тех же темных закоулках.
Через четверть часа я был дома.
В нескольких словах я рассказал Лоре и Мэриан, чем кончилась моя отчаянная попытка, и предупредил их о событии, которое ожидало нас в ближайшие дни.
Подробности моего рассказа я отложил на вечер, а сам поспешил повидать того человека, которому граф Фоско заказал экипаж для встречи Лоры.
Указанный графом адрес привел меня к конюшням в четверти мили от Форест-Род.
Хозяин извозчичьей биржи оказался вежливым пожилым человеком.
Когда я объяснил ему, что в силу важных семейных причин прошу разрешения просмотреть книгу заказов для подтверждения одной даты, он охотно согласился на это.
Принесли книгу.
Под датой "26 июля 1850 года" стояло:
"Карета графа Фоско, Форест-Род Э 5, к двум часам - Джон Оэн".
Мне сказали, что Джон Оэн - имя кучера, правившего в тот день каретой.
По моей просьбе за ним немедленно послали на конюшенный двор, где он сегодня работал.
- Не помните ли вы джентльмена, которого вы везли с Форест-Род на вокзал Ватерлоо в июле прошлого года? - спросил я его.
- Нет, сэр, - сказал кучер, - что-то не припоминаю.
- А может быть, все-таки припомните?
Он был иностранец, очень высокий и чрезвычайно толстый.
Лицо кучера прояснилось:
- Ну как же, сэр!
Самый толстый из всех, кого я видел, и самый грузный из всех, кого я возил.
Да, да, сэр, я отлично помню!
Мы действительно поехали на вокзал именно с Форест-Род.
В окне его дома еще визжал попугай.
Джентльмен страшно торопился с багажом леди и хорошо заплатил мне за то, что я быстро получил ее вещи.
Получил ее вещи!
Я вспомнил слова Лоры о том, что с графом был еще какой-то человек, который нес ее вещи.
Это и был тот самый человек.
- А леди вы видели? - спросил я.
- Какая она была из себя?