- Вы не считаете, что меня надо вернуть в лечебницу, нет?
- Конечно, нет.
Я рад, что вы оттуда убежали. Я рад, что помог вам.
- Да, да, конечно, вы очень помогли мне, - отвечала она как-то рассеянно.
- Убежать было легко, иначе я не сумела бы этого сделать.
Они никогда не сторожили меня, как сторожили других.
Я была такая тихая, такая послушная, так всего боялась!
Труднее всего было найти Лондон - в этом вы помогли мне.
Поблагодарила ли я вас тогда?
Я благодарю вас теперь, очень благодарю.
- Далеко ли больница оттуда, где вы со мной встретились?
Докажите же, что считаете меня вашим другом, - скажите, где она находится?
Она упомянула о лечебнице - о частной лечебнице, находившейся неподалеку от того места, где я впервые увидел ее. А потом, очевидно испугавшись, не употреблю ли я во зло ее ответ, взволнованно, настойчиво повторила свой прежний вопрос:
"Вы не считаете, что меня надо вернуть в лечебницу, нет?"
- Повторяю: я рад, что вы убежали, - рад, что вам теперь хорошо, - отвечал я.
- Вы сказали тогда, что в Лондоне у вас есть подруга.
Вы разыскали ее?
- Да, было очень поздно, но одна девушка в доме сидела за шитьем, она помогла мне разбудить миссис Клеменс, - так зовут мою подругу.
Она хорошая, добрая женщина, но не такая, как миссис Фэрли.
Ах, таких, как миссис Фэрли, нет!
- Миссис Клеменс - ваша старая подруга?
Вы с ней уже давно знакомы?
- Да, она жила по соседству с нами когда-то, в Хемпшире. Она любила меня и заботилась обо мне, когда я была маленькая.
Много лет назад, когда она уезжала от нас, она записала в моем молитвеннике свой лондонский адрес и сказала:
"Если вам когда-нибудь будет плохо, Анна, приезжайте ко мне.
У меня нет мужа, который мог бы запрещать мне что-либо, нет детей, чтобы смотреть за ними, вот я и буду заботиться о вас".
Добрые слова, правда?
Наверно, я помню их именно оттого, что они были добрыми, эти слова.
Я так мало что помню, так мало, так мало!
- Разве у вас нет отца и матери, чтобы заботиться о вас?
- Отца? Я его никогда не видела. Я никогда не слышала, чтобы мать говорила о нем.
Отец?
О господи, он, наверно, давно умер.
- А ваша мать?
- Я с ней не очень-то лажу.
Мы не ладим и боимся друг друга.
"Не ладим и боимся друг друга!"
При этих словах во мне впервые шевельнулось подозрение, что, возможно, именно мать поместила ее в сумасшедший дом.
- Не спрашивайте меня о матери, - продолжала она.
- Мне приятнее говорить о миссис Клеменс.
Миссис Клеменс, как и вы, не считает, что меня надо вернуть обратно в больницу. Она тоже радуется, как и вы, что я убежала оттуда.
Она плакала над моей бедой и сказала, что ее надо скрывать от всех.
Ее "беда".
Что она хотела этим сказать?
Не из-за этого ли она написала анонимное письмо?
Не употребила ли она это слово в том обычном смысле, что и многие другие женщины, пишущие анонимные письма, чтобы помешать браку своих неверных возлюбленных?
Я решил выяснить, что она подразумевала под словом "беда", прежде чем мы заговорим о другом.
- Какая беда? - спросил я.
- Та беда, что меня заперли в больницу, - отвечала она, по-видимому искренне удивленная моим вопросом.
- Какая еще может быть другая беда?