- Мисс Фэрли получила ваше письмо.
В продолжение нашего разговора она стояла на коленях, тщательно отмывая пятна на могильной плите.
При первых словах моей фразы она оставила свою работу и медленно повернулась ко мне, продолжая стоять на коленях.
Конец же буквально ошеломил ее.
Тряпка выпала из ее рук, губы приоткрылись, тусклая бледность покрыла ее лицо.
- Откуда вы знаете? - слабо сказала она.
- Кто показал вам письмо?
- И вдруг поняла, что выдала себя этими словами.
Она сложила руки в отчаянии.
- Я не писала его! - задыхаясь от испуга, пробормотала она.
- Я ничего о нем не знаю!
- Нет, - сказал я, - вы написали письмо и знаете это.
Нехорошо было посылать такое письмо, нехорошо было пугать мисс Фэрли.
Если у вас было что-то сказать ей, надо было пойти в Лиммеридж самой. Вы должны были сами сказать все молодой леди.
Она припала лицом к могильному камню, обвила его руками и не отвечала.
- Если у вас хорошие намерения, мисс Фэрли будет так же добра к вам, как была ее мать, - продолжал я.
- Мисс Фэрли никому не расскажет о вас и не допустит, чтобы с вами случилась беда.
Почему вам не повидаться с ней завтра на ферме или не встретиться с ней в саду в Лиммеридже?
- О миссис Фэрли, если б я могла умереть и успокоиться около вас! - прошептала она, прижавшись губами к камню и с горячей нежностью обращаясь к останкам, покоящимся под ним.
- Вы знаете, как я люблю ваше дитя из-за любви к вам.
О миссис Фэрли, научите меня, как спасти ее!
Будьте по-прежнему моей любимой родной матерью и скажите, как это лучше сделать.
Я видел, как она целовала камень, я видел, как горячо ее руки обнимали и гладили его холодную поверхность.
Это зрелище глубоко тронуло меня, я склонился над ней и с нежностью взял ее бедные, беззащитные руки в свои, безуспешно пытаясь успокоить ее.
Она вырвала руки и не подняла головы от могильной плиты.
Желая успокоить ее во что бы то ни стало, я воззвал к тому чувству, которое, по-видимому, ее тревожило с самого начала нашего знакомства: к ее горячему желанию уверить меня, что она вполне нормальна и отвечает за свои поступки.
- Ну полно, полно, - ласково сказал я, - постарайтесь успокоиться, иначе мне придется переменить о вас мнение.
Не заставляйте меня предполагать, что человек, поместивший вас в больницу...
Слова замерли на моих устах.
Не успел я упомянуть о человеке, отправившем ее в сумасшедший дом, как лицо ее мгновенно разительно изменилось.
Обычно такое трогательное в своей нервной, тонкой, слабой нерешительности, оно внезапно омрачилось выражением безумной ненависти и страха, придавшим ее чертам дикую, неестественную силу.
Глаза ее горели в тусклом свете сумерек, как глаза дикого зверя.
Она схватила тряпку, которую перед тем выронила, как будто это было живое, ненавистное ей существо, и стиснула ее в руках с такой силой, что несколько капель упало на могильную плиту.
- Говорите о чем-нибудь другом, - прошептала она сквозь зубы.
- Если вы не перестанете говорить об этом, я не знаю, что я сделаю!
Никаких признаков прежней кротости не было в ней теперь.
Память о доброте миссис Фэрли не была, как я раньше предполагал, единственным сильным впечатлением в ее прошлом.
Рядом с благодарным, светлым воспоминанием о школьных днях в Лиммеридже жила мстительная мысль о страшном зле, которое ей причинили, заперев ее в сумасшедший дом.
Кто же совершил это злое дело?
Неужели ее родная мать?
Тяжело было отказаться от дальнейших расспросов, но я заставил себя сделать это.
При виде состояния, в котором она была, жестоко было бы думать о чем бы то ни было другом, кроме необходимости успокоить ее.
- Я не скажу ничего, что могло бы огорчить вас, - сказал я мягко.
- Вы чего-то хотите от меня, - отвечала она резко и подозрительно.
- Не смотрите на меня так.
Говорите: что вам нужно?
- Я хочу только, чтобы вы успокоились и, когда придете в себя, подумали над моими словами.
- Какими словами?
- Она помолчала и начала теребить в руках тряпку, шепча про себя:
"Что он сказал?"