- Вы давно вернулись из Кумберленда? - спросил он.
- Я получил на днях письмо от мисс Голкомб.
Я знаю, что объяснения сэра Персиваля Глайда были признаны удовлетворительными.
Скоро ли будет свадьба?
Может быть, вы знаете, мистер Гилмор?
Он говорил так быстро и в то же время так конфузился, что его с трудом можно было понять.
Если он и жил в Лиммеридже на равной ноге с членами семьи Фэрли, это еще не давало ему права, с моей точки зрения, расспрашивать меня об их делах. Я решил поставить его на место.
- Поживем - увидим, мистер Хартрайт, - сказал я. - Поживем - увидим.
Пожалуй, мы правильно поступим, если будем следить в газетах за сообщением о свадьбе.
Извините, если я замечу, что, к сожалению, сейчас вы выглядите хуже, чем когда мы с вами расстались.
Легкая судорога пробежала по его лицу, я почти пожалел, что ответил ему так сдержанно.
- Я не имею права спрашивать о ее свадьбе, - сказал он с горечью.
- Мне, как и другим, придется прочитать об этом в газетах...
Да, - продолжал он, прежде чем я успел ответить, - последнее время я не очень хорошо себя чувствую.
Мне хочется переменить обстановку и работу. У вас обширный круг знакомых, мистер Гилмор.
Если вы услышите, что какой-нибудь заграничной экспедиции нужен художник и вам некого будет рекомендовать, я буду вам очень благодарен, если вы вспомните обо мне.
Я ручаюсь, что аттестации мои в порядке, а мне самому безразлично, куда ехать, за какие океаны, и на какой срок.
Говоря это, он озирался по сторонам. Вид у него был странный, загнанный, как будто среди пешеходов был кто-то, кто следил за ним.
- Если я узнаю о чем-либо подходящем, я не премину известить вас, - сказал я, а затем прибавил: - Я еду сегодня в Лиммеридж по делу.
Мисс Голкомб и мисс Фэрли уехали погостить к каким-то знакомым в Йоркшир.
Глаза его оживились. Казалось, он хочет что-то спросить, но лицо его снова передернулось от волнения.
Он схватил мою руку, крепко пожал ее и ушел, так и не сказав больше ни единого слова.
Я обернулся и посмотрел ему вслед с некоторым сожалением, хотя он и был для меня почти чужим человеком.
Благодаря моей профессии я достаточно хорошо разбираюсь в молодых людях и могу сразу определить по внешним признакам, когда они сбиваются с пути. По дороге на вокзал я, к сожалению, сильно усомнился в будущем благополучии мистера Хартрайта.
IV
Выехав рано утром из Лондона, я прибыл в Лиммеридж к обеду.
Дом показался мне донельзя пустым и скучным.
Я думал, что за отсутствием молодых леди миссис Вэзи составит мне компанию за обедом. Но у нее был насморк, и она сидела у себя в комнате.
Удивленные моим приездом, слуги хлопотали и нелепо суетились.
Даже дворецкий, достаточно старый и умудренный опытом, чтобы понимать, что делает, подал мне бутылку ледяного портвейна.
Вести о здоровье мистера Фэрли были такими, как всегда. Когда я послал сказать ему о моем приезде, мне ответили, что он с восторгом примет меня на следующее утро, но на сегодняшний вечер это внезапное известие повергло его в полную прострацию, вызвав жесточайшее сердцебиение.
Всю ночь жалобно завывал ветер, и в пустом доме то тут, то там гулко раздавались какие-то скрипы и трески.
Я плохо выспался и в отвратительном настроении позавтракал утром в столовой в полнейшем одиночестве.
В десять часов меня отвели в апартаменты мистера Фэрли.
Он был у себя в гостиной, в своем кресле и в обычном несносном настроении.
Когда я вошел, его камердинер стоял перед ним навытяжку с тяжелейшей охапкой офортов в руках.
Мистер Фэрли просматривал их. Несчастный француз изгибался самым жалким образом и, казалось, вот-вот упадет от усталости, а его хозяин невозмутимо перелистывал офорты и разглядывал их скрытые красоты через лупу.
- Лучший из всех добрых, старых друзей, - сказал мистер Фэрли, лениво откидываясь в кресле и не глядя на меня. - Вы совершенно здоровы?
Как мило, что вы приехали скрасить мое одиночество, дорогой Гилмор!
Я ждал, что при моем появлении камердинеру будет разрешено удалиться, но не тут-то было - он остался стоять, продолжая гнуться под тяжестью офортов, а мистер Фэрли продолжал сидеть в кресле, невозмутимо поворачивая лупу в холеных пальцах.
- Я приехал поговорить с вами по очень важному делу, - сказал я. - Простите меня, но я хотел бы говорить с вами наедине.
Несчастный камердинер взглянул на меня с благодарностью.
Мистер Фэрли с невыразимым изумлением слабо пролепетал: - Наедине...
Но мне было не до шуток, и я твердо решил дать ему понять, о чем я говорю.
- Сделайте мне одолжение и разрешите уйти этому человеку, - сказал я, указывая на камердинера.
Брови мистера Фэрли высоко поднялись, а губы сложились в саркастическую улыбку.
- Человеку? - повторил он.
- Вы шутите, старина Гилмор!
Что вы подразумеваете, называя его человеком?
До того, как я полчаса назад захотел взглянуть на офорты, он, возможно, был человеком и станет им опять, когда мне надоест их смотреть.