Она повернулась и указала на пролом в изгороди у перекрестка четырех дорог.
- Я услышала ваши шаги и спряталась, - сказала она, - я хотела посмотреть, что вы за человек, прежде чем заговорить с вами.
Мне было страшно, я колебалась, пока вы не прошли мимо. А потом мне пришлось подкрасться сзади и дотронуться до вас.
Подкрасться? Дотронуться?
Она могла бы окликнуть меня.
Странно...
- Могу ли я довериться вам? - спросила она.
- Вы не осуждаете меня за то, что...
- Она в замешательстве умолкла, переложила сумочку из одной руки в другую и горько вздохнула.
Одиночество и беззащитность этой женщины тронули меня.
Жалость и естественное побуждение помочь ей взяли верх над здравым смыслом, осторожностью и светским тактом, которые, возможно, подсказали бы, как надо поступить при этих странных обстоятельствах человеку более хладнокровному и умудренному житейским опытом.
- Вы можете довериться мне, - сказал я.
- Если вам не хочется объяснять, что с вами произошло и почему вы здесь, не объясняйте, не надо.
Я не имею права спрашивать вас ни о чем.
Скажите, чем я могу помочь вам? Если я смогу, я постараюсь это сделать.
- Вы очень добры, и я вам очень-очень благодарна.
- Впервые нотки женственности мягко зазвучали в ее голосе, когда она произносила эти слова. Но в задумчивых и грустных глазах, которые были устремлены на меня, не было слез.
- Я была в Лондоне только однажды, - продолжала она быстро, - и я почти ничего не знаю о нем.
Можно ли нанять кэб?
Или уже слишком поздно?
Я не знаю.
Если б вы могли проводить меня до кэба и если бы вы только обещали не препятствовать мне, когда я захочу оставить вас, - у меня есть подруга в Лондоне, она будет рада мне. Мне ничего больше не надо. Вы обещаете?
- Испуганно озираясь по сторонам, она опять переложила сумочку из одной руки в другую и повторила: - Вы обещаете? - устремив на меня взгляд, полный такой мольбы и отчаяния, что мне стало больно.
Что мне было делать?
Передо мной было совершенно беззащитное существо, и этим существом была одинокая женщина.
Поблизости ни жилья, ни человека, с которым я мог бы посоветоваться. Я не имел никакого права контролировать ее действия, даже если бы знал, как это сделать.
Я пишу эти строки неуверенно - последующие события мрачной тенью ложатся на бумагу, на которой я пишу, и все же я спрашиваю, что мне было делать?
Я сделал следующее: стал расспрашивать ее, чтобы попытаться выиграть время.
Я спросил: - Вы уверены, что ваша подруга в Лондоне примет вас в такой поздний час?
- Уверена, но только обещайте оставить меня одну, когда я захочу, не останавливать меня, не препятствовать мне.
Вы обещаете?
Произнося эти слова, она подошла совсем близко и с мягкой настойчивостью положила мне на грудь свою худую руку. Я отвел ее и почувствовал, что она холодна как лед.
Не забудьте, я был молод, и эта рука была рукой женщины!
- Вы обещаете?
- Да.
Одно слово!
Короткое и привычное для каждого слово.
Но я и сейчас содрогаюсь, вспоминая его.
Мы направились к Лондону, я и женщина, чье имя, чье прошлое, чье появление были для меня тайной.
Казалось, это сон.
Я ли это?
Та ли это обычная, ничем не примечательная дорога, по которой я ходил столько раз?
Правда ли, что только час назад я расстался с моими домашними?
Я был слишком взволнован и потрясен, чтобы разговаривать. Какая-то глухая тоска лежала у меня на сердце.
Снова ее голос первый нарушил молчание.
- Я хочу спросить вас, - вдруг сказала она, - у вас много знакомых в Лондоне?
- Да, много.
- И есть знатные и титулованные?
- В ее голосе слышалось какое-то глухое беспокойство.
Я медлил с ответом.