Слезы мои текут нелегко.
Когда я плачу, мне кажется, что рыдания рвут меня на части, я пугаю ими всех окружающих, а главное, они не облегчают моего горя.
- Много дней, дорогая, думала я над этим, - продолжала она, сплетая и расплетая мне волосы с той детской привычкой вечно что-то крутить в пальцах, от которой миссис Вэзи до сих пор терпеливо и тщетно старалась ее отучить. - Я думала над этим очень серьезно и знаю, что у меня хватит мужества, - ведь совесть твердит мне, что я права.
Дай мне поговорить с ним завтра - при тебе, Мэриан.
Я не скажу ничего лишнего, ничего такого, за что нам с тобой пришлось бы потом краснеть. Но у меня будет легче на сердце, когда этот обман кончится.
Я хочу знать и чувствовать, что я ничего от него не скрыла, и пусть он сам решает, как поступить, когда узнает от меня всю правду.
Она вздохнула и снова прильнула ко мне.
Грустное предчувствие, что такой разговор ни к чему хорошему не приведет, тяжким бременем легло мне на душу, но, по-прежнему не веря себе самой, я сказала ей наконец, что все будет так, как она хочет.
Она поблагодарила меня, и мало-помалу мы заговорили о другом.
Обедала она вместе с нами и держала себя с сэром Персивалем более непринужденно, чем раньше.
Позднее, вечером, она подошла к роялю и заиграла какую-то громкую, бравурную пьесу.
С тех пор как уехал бедный Хартрайт, она никогда не играет прелестных старых мелодий Моцарта, которые он так любил.
Они уже не стоят на пюпитре.
Она спрятала куда-то эти ноты, чтобы никто не мог попросить ее сыграть что-нибудь из ее любимых вещей.
В продолжение целого дня я не имела возможности узнать, изменила ли она свое утреннее решение. Я поняла, что оно неизменно, когда Лора, пожелав сэру Персивалю спокойной ночи, тихо прибавила, что хочет поговорить с ним завтра утром и просит его прийти к ней в гостиную, где мы обе будем ждать его.
При этих словах он побледнел, и, когда подошел мой черед пожать ему руку, я почувствовала, что его рука слегка дрожит.
Завтра решалось его будущее, и, по-видимому, он сознавал это.
Наши спальни рядом, и, как обычно, я зашла к Лоре пожелать ей спокойной ночи, пока она еще не заснула.
Наклонившись, чтобы поцеловать ее, я заметила, что альбом с рисунками спрятан у нее под подушкой, куда она девочкой прятала свои любимые игрушки.
У меня не хватило духу упрекнуть ее за это, я только показала на альбом и покачала головой.
Она протянула мне руки и прижалась ко мне.
- Оставь его здесь на сегодня, - прошептала она. - Завтра мне, возможно, придется проститься с ним навеки.
9-е Первое утреннее событие не очень-то улучшило мое настроение.
Я получила письмо от бедняги Уолтера Хартрайта - в ответ на мое, в котором я описывала ему, как сэр Персиваль Глайд снял с себя подозрения, вызванные письмом Анны Катерик.
Уолтер весьма сдержанно отзывается об этом и с горечью пишет, что не решается высказать свое мнение о тех, кто стоит выше него.
Это грустно, но его краткий рассказ о самом себе огорчает меня еще больше.
По его словам, с каждым днем ему становится все труднее входить в прежнюю колею, и он умоляет меня, если это возможно, помочь ему найти работу вдали от Англии, среди новой обстановки и новых людей.
Я тем охотнее постараюсь исполнить его просьбу, что в конце его письма есть строки, которые меня просто встревожили.
Упомянув о том, что он ничего больше не слышал об Анне Катерик, он вдруг чрезвычайно таинственно и несвязно намекает на то, что, с тех пор как он вернулся в Лондон, за ним все время следят какие-то неизвестные люди.
Он признает, что не может привести в доказательство никаких фактов, но это странное подозрение преследует его и днем и ночью.
Я начинаю за него бояться: мне кажется, что его постоянная, навязчивая мысль о Лоре оказалась для него непосильным бременем.
Я немедленно напишу кое-кому из старых друзей моей матери, людям со связями, и попрошу их помочь ему найти такую службу.
Перемена места и работы, возможно, единственное спасение для него в этот критический период его жизни.
К моей радости, сэр Персиваль прислал сказать, что не будет завтракать с нами.
Он-де выпил утром чашку кофе и до сих пор еще занят своей корреспонденцией.
В одиннадцать часов, если мы согласны, сэр Персиваль будет иметь честь навестить мисс Фэрли и мисс Голкомб.
Пока нам передавали его поручение, я смотрела на Лору.
Утром, когда я вошла в ее комнату, она была непривычно тиха и сосредоточенна и оставалась такой за завтраком.
Даже когда мы сели на кушетку и стали ждать сэра Персиваля, она продолжала сохранять полное самообладание.
- Не бойся за меня, Мэриан, - вот все, что она сказала.
- Я могу забыться при таком старом друге, как мистер Гилмор, или при такой любимой сестре, как ты, но я сумею быть сдержанной при сэре Персивале Глайде.
Я смотрела на нее и слушала с немым изумлением.
На протяжении всех этих лет, когда мы были так близки друг другу, сила ее характера была скрыта от меня, она сама не подозревала о ней, пока любовь и страдание не вызвали эту силу к жизни.
Часы пробили одиннадцать, раздался стук в дверь, и сэр Персиваль вошел в комнату.
Сдержанное волнение и тревога сквозили на его лице.
Сухой, отрывистый кашель беспокоил его больше обычного.
Он сел за стол напротив нас, а Лора осталась сидеть подле меня.
Я внимательно смотрела на них обоих - он был бледнее, чем она.
Он произнес несколько незначительных слов, с видимым усилием сохраняя свою привычную непринужденность.
Но голос изменял ему, и глаза выдавали его внутреннюю тревогу.