Я его «знаю»; не досконально, но достаточно.
Общества его я никогда не искал, да и он, надо полагать, вряд ли не может жить без меня.
Кто он, что он?
Он американец, но какой-то невыразительный, ни то ни се, живет в Италии без малого уже лет тридцать.
Почему я говорю «ни то ни се»?
Да просто, чтобы прикрыть собственную неосведомленность. Я не знаю, ни откуда он родом, ни какая у него семья, ни кто его предки.
Может статься, он переодетый принц, – кстати, он так и выглядит – принц, который в припадке глупой блажи отказался от своих прав и теперь не может простить это миру.
Он жил в Риме, но с некоторых пор переселился сюда; помню, он как-то сказал при мне, что Рим стал вульгарен.
Мистер Озмонд питает отвращение ко всему вульгарному – это главное, чем он занят в жизни, – других дел я за ним не знаю.
Живет он на какие-то свои доходы, не слишком, как полагаю, вульгарно обильные.
Бедный, но честный джентльмен – так он себя величает.
Женился он очень рано, жена его умерла, оставив, если не ошибаюсь, дочь.
Еще у него есть сестра, которая вышла замуж за некоего третьесортного итальянского графа; помнится, я даже где-то ее встречал.
Она показалась мне приятнее брата, хотя порядком невыносима.
О ней, помнится, ходило немало сплетен.
Пожалуй. я не стал бы советовать вам водить с ней знакомство.
Однако почему вы не спросите о них мадам Мерль?
Вот уж кто знает эту пару куда лучше, нежели я.
– Потому что меня интересует не только ее мнение, но и ваше, – сказала Изабелла.
– Что вам мое мнение!
Станете вы с ним считаться, если, скажем, влюбитесь в Озмонда?
– Боюсь, что не слишком.
Но пока оно еще представляет для меня некоторый интерес.
Чем больше знаешь об опасности, которая тебя стережет, тем лучше.
– По-моему, как раз наоборот. Чем больше знаешь об опасности, тем она опаснее.
Нынче мы слишком много знаем о людях, слишком много слышим о них.
Наши уши, мозги, рот набиты до отказа.
Не слушайте, что люди говорят друг о друге.
Старайтесь судить сами обо всех и обо всем.
– Я и стараюсь, – сказала Изабелла. – Но когда судишь только по собственному разумению, вас обвиняют в самонадеянности.
– А вы не обращайте на это внимание – такова моя позиция: не обращать внимания на то, что люди говорят обо мне, и уж подавно на то, что говорят о моих друзьях или врагах.
Изабелла задумалась.
– Наверно, вы правы. Но есть многое такое, на что я не могу не обращать внимания: например, когда задевают моих друзей или когда хвалят меня.
– Ну, вам никто не мешает разобрать по косточкам самих критиков.
Только если вы разберете их по косточкам, – добавил Ральф, – от них живого места не останется.
– Я сама разберусь в мистере Озмонде, – сказала Изабелла. – Я обещала навестить его.
– Навестить? Зачем?
– Полюбоваться видом из его сада, его картинами, познакомиться с его дочерью – впрочем, уже не помню зачем.
Я еду к нему вместе с мадам Мерль. Она сказала, что у него бывает очень много дам.
– Ах с мадам Мерль! Ну, с мадам Мерль можно ехать хоть на край света de confiance, – сказал Ральф. – Мадам Мерль знается только с самыми избранными.
Изабелла не стала больше упоминать об Озмонде, однако не преминула заметить кузену, что ей не нравится тон, каким он говорит о мадам Мерль.
– У меня создается впечатление, что вы в чем-то ее обвиняете.
Не знаю, что вы против нее имеете, но, если у вас есть причины относиться к ней дурно, не лучше ли сказать о них прямо или уж не говорить ничего.
Однако Ральф отверг ее нарекания. – Я говорю о мадам Мерль, – сказал он с необычной для себя серьезностью, – точно так же, как говорю с ней самой, – с преувеличенным даже почтением.
– С преувеличенным, вот именно.
Это-то меня и коробит.
– Я не могу иначе. Ведь и достоинства мадам Мерль весьма преувеличены.
– Помилуйте, кем?
Мной?
Если так, я оказываю ей плохую услугу.