Стояла почти торжест-енная тишина, и простиравшийся перед ними ландшафт – и утонувшие в адах благородные склоны, и оживленная долина, и волнистые холмы, гнездящиеся повсюду жилища, свидетельства присутствия человека, – представал сейчас во всей своей совершенной гармонии и классической грации.
– Вам, кажется, понравилось здесь, и, пожалуй, можно надеяться, что вы возвратитесь в эти места, – сказал Озмонд, подводя Изабеллу к краю террасы.
– Я, несомненно, сюда вернусь, – отвечала она, – хотя вы и утверждаете, что жить в Италии – дурно.
Как это вы сказали о нашем естественном назначении?
А я вот не уверена, что пренебрегу своим назначением, если поселюсь во Флоренции.
– Назначение женщины – быть там, где ее больше всего ценят.
– Все дело в том, чтобы найти это место.
– Совершенно справедливо… и она часто тратит на эти поиски слишком много времени.
И поэтому, когда ценишь женщину, надо прямо говорить ей об этом.
– Мне, во всяком случае, надо говорить об этом прямо, – улыбнулась Изабелла
– По крайней мере рад слышать, что вы подумываете, где осесть.
Из разговоров с мадам Мерль у меня сложилось впечатление, что вам нравится кочевать.
Кажется, она упомянула, что вы намереваетесь совершить кругосветное путешествие.
– О, я каждый день меняю свои намерения.
Мне даже совестно. – Помилуйте, отчего же? Строить планы – величайшее из удовольствий.
– Да, но это выглядит несколько легкомысленно.
Человек должен что-то выбрать и уже держаться выбранного.
– В таком случае я легкомыслием не грешу.
– Разве вы никогда не строили планов?
– Строил. Но я составил свой план много лет назад и с тех пор всегда ему следую.
– Надо полагать, ваш план весьма пришелся вам по душе, – позволила себе заметить Изабелла.
– О, он предельно прост: жить как можно тише.
– Тише? – переспросила Изабелла
– Ни о чем не тревожиться, ни к чему не стремиться, ни за что не бороться.
Смирить себя.
Довольствоваться малым.
Он проговорил это с расстановкой, делая паузы между фразами, задумчиво глядя на Изабеллу с сосредоточенным видом человека, решившегося на признание.
– Вы полагаете, это просто? – спросила она с мягкой иронией.
– Да, это ведь не действия, а отрицание действия.
– Значит, ваша жизнь была отрицанием?
– Назовите ее утверждением, если вам так угодно.
Она утверждала меня в моем безразличии.
Заметьте – отнюдь не прирожденном, потому что от природы я вовсе не таков.
В умышленном, добровольном отречении.
Она подумала, что, наверно, не понимает его, не знает, шутит ли он или говорит всерьез.
Не может быть, чтобы такой человек, поразивший ее своей сдержанностью, вдруг пустился с ней в откровенности.
Впрочем, не ее это дело, а откровенности эти ей интересны.
– Не вижу, зачем это нужно было – от всего отречься? – сказала она, помолчав.
– Потому что ничего иного мне не оставалось.
У меня не было никаких перспектив: я был беден и не был гением.
Даже таланта за мной не водилось: я рано познал себе цену.
Зато с юности я был неимоверно взыскателен.
Только два, от силы три человека вызывали во мне зависть: скажем, русский царь или турецкий султан.
Иногда я завидовал папе римскому – пиетету, которым он пользуется.
Если бы ко мне относились с таким же пиететом, я был бы в восторге, но, так как это невозможно, я решил вообще не гоняться за славой.
Самый нищий джентльмен всегда может сам относиться к себе с пиететом, а, к счастью, при всей нищете я джентльмен.
В Италии мне не нашлось занятия – даже борцом за ее свободу я стать не мог.
Чтобы им стать, я должен был бы уехать из Италии, а мне слишком нравилась эта страна, чтобы ее покинуть, не говоря уже о том, что в целом я был вполне доволен здешними порядками и не жаждал никаких перемен.
Вот я и прожил тут много лет, следуя тому плану тихой жизни, о котором уже сказал.
И вовсе не чувствовал себя несчастным.