Мисс Арчер сидела лицом к сцене, наполовину скрытая портьерой; рядом откинулся в кресле Гилберт Озмонд.
В ложе они, по-видимому, были одни, их спутники, наверное, воспользовались антрактом и поспешили окунуться в относительную прохладу фойэ.
Лорд Уорбертон стоял, устремив взгляд на занимавшую его пару, и раздумывал, следует ли ему подняться в ложу, нарушив тем самым идиллию.
Вдруг ему показалось, что Изабелла его заметила, и это решило дело.
Она не должна думать, будто он намеренно ее избегает!
Поднимаясь по лестнице, он столкнулся с медленно спускавшимся Ральфом; цилиндр его уныло глядел вниз, руки по обыкновению были засунуты в карманы.
– Я только что увидел вас в партере и вот иду к вам.
Мне адски одиноко, не с кем словом перемолвиться, – сказал он вместо приветствия.
– Помилуйте! А приятнейшее общество, которое вы только что покинули?
– Вы имеете в виду мою кузину?
Она занята своим гостем, и я ей ни к чему.
Ну, а мисс Стэкпол с Бентлингом отправились в кафе лакомиться мороженым: мисс Стэкпол до него большая охотница.
Этим двум я, по-моему, тоже ни к чему.
Опера ужасная: певицы похожи на прачек, а голоса у них павлиньи.
Они нагнали на меня смертельную тоску.
– Так возвращайтесь в гостиницу, – предложил лорд Уорбертон.
– Оставив мою прелестную кузину в этом мрачном месте?
А кто будет ее стеречь?
– Но у нее, кажется, нет недостатка в друзьях.
– Тем больше оснований ее стеречь, – возразил Ральф все в том же наигранно-меланхолическом тоне.
– Если вы ей ни к чему, то я, надо думать, и подавно.
– Вы – другое дело.
Подымитесь в ложу и побудьте там, а я тем временем немного пройдусь.
Когда лорд Уорбертон вошел в ложу, Изабелла встретила его с таким радушием, словно он был ее старинный закадычный друг, и он несколько смешался, не понимая, зачем ей понадобилось вторгаться в столь чуждую для себя область.
Он раскланялся с мистером Озмондом, который был представлен ему накануне, а сейчас, при появлении его светлости, тотчас устранился и замолчал, как бы давая понять, что те темы, каких могут коснуться в беседе лорд Уорбертон и мисс Арчер, вне его компетенции.
Лорда Уорбертона же поразило, что здесь, в театре, мисс Арчер вся так и сияла и была даже несколько возбуждена; впрочем, может быть, он и ошибался: такая девушка, как Изабелла, – при живости ее глаз и стремительности движений – всегда казалась полной огня.
Да и разговор ее не наводил на мысль о душевном смятении: она осыпала его изысканными, хорошо обдуманными любезностями, которые явно показывали, что ум и находчивость ей ни в коей мере не изменили.
Бедный лорд Уорбертон был совершенно ошеломлен!
Она решительно – настолько, насколько это доступно женщине, – отвергла его; зачем же теперь пускать в ход все эти ухищрения и уловки, зачем прибегать к этому тону «заглаживания-привораживания»?
В ее голосе проскальзывали нежные нотки, но с какой стати испытывать их на нем?
Антракт кончился, ложа заполнилась; со сцены вновь зазвучала знакомая, плоская, ничем не примечательная опера.
В обширной ложе нашлось место и для лорда Уорбертона – правда, в дальнем и темном углу.
С полчаса он томился за спиной Озмонда, который, уперев локти в колени и подавшись вперед, сидел прямо за Изабеллой.
Из своего погруженного во тьму угла лорд Уорбертон ничего не слышал и ничего не видел, кроме точеного профиля молодой женщины, вырисовывавшегося в полумраке зрительного зала.
Кончился второй акт, но в ложе никто не двинулся с места.
Мистер Озмонд беседовал с Изабеллой, а лорд Уорбертон по-прежнему оставался в своем кресле; однако некоторое время спустя он поднялся и простился, пожелав дамам приятного вечера.
Изабелла не стала его удерживать, и это снова вызвало в нем недоумение.
Почему она так старательно подчеркивает в нем то, что не имеет никакого значения, и не желает ничего знать о том, что поистине значительно?
Он рассердился на себя за это свое недоумение, а затем на то, что позволяет себе сердиться.
Музыка Верди доставляла ему мало удовольствия; он покинул театр и, не помня дороги домой, еще долго блуждал по извилистым, впитавшим в себя столько трагедий римским улицам, свидетелям печалей куда более безысходных, чем та, которую испытывал он.
– Что представляет собой этот господин? – спросил Озмонд у Изабеллы, когда тот откланялся.
– Безупречный джентльмен. Разве вы не видите?
– Он владеет чуть ли не половиной Англии – вот что он собой представляет, – вмешалась Генриетта. – И эти англичане еще толкуют о свободе!
– Так он помещик?
Вот счастливец! – воскликнул Гилберт Озмонд.
– Счастливец? Потому что владеет несчастными бедняками? – возмутилась мисс Стэкпол. – Да, он владеет своими арендаторами, а у него их тысячи.
Владеть чем-нибудь, конечно, приятно, но с меня достаточно неодушевленных предметов.
Я не жажду распоряжаться живыми людьми из плоти и крови, их умами и душами.
– Одной душой, по крайней мере, вы, по-моему, владеете, – шутливо заявил мистер Бентлинг. – Вряд ли Уорбертон так распоряжается своими арендаторами, как вы мной.
– Лорд Уорбертон придерживается очень передовых взглядов, – сказала Изабелла. – Он радикал, и притом твердокаменный.