Так что я не предлагаю вам ничего.
Я потому только позволил себе сказать это, что, потому, вас это не должно обидеть, а возможно, даже когда-нибудь порадует.
Меня это радует, поверьте, – продолжал он, почтительно перед ней склонившись и вертя в руках шляпу движением, исполненным приличествующего случаю трепета, но лишенным какой бы то ни было неловкости, и обратив к ней свое решительное, тонкое, с легким отпечатком прожитых лет лицо. – Я нисколько не страдаю, все так просто.
Для меня вы всегда будете значить больше, чем все женщины на свете.
Изабелла разглядывала себя в этой новой для нее роли – разглядывала очень добросовестно и находила, что исполняет ее не без изящества.
Но в том, что она произнесла, не было и тени довольства собой:
– Нет, вы меня не обидели, но вы должны понимать, что, и не обидев, можно взволновать, причинить неудобство.
Едва произнеся слово «неудобство», она услышала, как смешно оно прозвучало.
До чего глупо, что оно пришло ей в голову.
– Я прекрасно это понимаю.
Конечно, вы удивлены, вы даже слегка напуганы, но эти чувства не в счет, они пройдут без следа.
А если и оставят в вашей душе след, то, верю, не такой, чтобы я его стыдился.
– Право, я не знаю, какой это оставит след.
Во всяком случае, как вы сами видите, я не в смятении, – сказала Изабелла с подобием улыбки, – и не настолько взволнована, чтобы потерять способность думать.
И я думаю – хорошо, что мы расстаемся, что завтра я покидаю Рим.
– В этом я позволю себе с вами не согласиться.
– Я ведь вас совсем не знаю, – вырвалось вдруг у Изабеллы, и, не успев договорить, она залилась краской, вспомнив, что повторила фразу, которую почти год назад сказала лорду Уорбертону.
– Останьтесь, и вы сможете лучше меня узнать.
– Когда-нибудь в другой раз.
– Не буду терять надежды, тем более что узнать меня совсем не трудно.
– Нет, нет, в этом вы неискренни, – возразила Изабелла горячо – Узнать вас очень трудно. Труднее, чем кого бы то ни было.
– Я сказал это потому, – рассмеялся Озмонд, – что сам себя я отлично знаю.
Это действительно так, я не хвастаюсь.
– Очень может быть, но вы необыкновенно умны.
– Вы тоже, мисс Арчер, – воскликнул Озмонд.
– В данную минуту я этого не чувствую.
И все же у меня хватает ума понять, что сейчас вам лучше уйти.
Спокойной ночи.
– Да хранит вас бог! – сказал Озмонд, завладевая той самой рукой, которую она не решилась ему отдать.
Помолчав немного, он добавил: Если мы встретимся снова, вы убедитесь, что я все тот же.
Если мы никогда больше не встретимся, знайте, что это всегда будет так.
– Я очень благодарна вам.
До свидания.
Было в собеседнике Изабеллы некое скрытое упорство: он мог уйти по собственному побуждению, но его нельзя было отослать.
– И вот что еще я хотел сказать вам.
Я ни о чем вас не просил – даже вспомнить обо мне когда-нибудь; оцените хотя бы это.
Но мне хотелось бы попросить вас о небольшой услуге.
Я вернусь домой не раньше как через несколько дней. Рим восхитителен, для человека в моем состоянии духа нет места лучше.
Я знаю, что и вам жаль с ним расставаться, но вы правы, поступая так, как того хочет ваша тетушка.
– Она вовсе этого и не хочет, – вырвалось невольно у Изабеллы.
Озмонд собрался уже ответить ей в тон, но, видно, передумал и просто сказал:
– Очень похвально, что вы решили сопровождать вашу тетушку. Очень похвально.
Всегда поступайте так, как подобает, я приветствую это всей душой.
Простите мне мой наставительный тон.
Когда вы узнаете меня лучше, вы увидите, как благоговейно я отношусь к соблюдению приличий.
– Но вы не слишком привержены условностям? – спросила его Изабелла очень серьезно.
– Как мило это у вас прозвучало.
Нет, я не привержен условностям, я их в себе воплощаю.
Вам это непонятно? – Он помолчал, улыбаясь.
Как бы мне хотелось вам это объяснить! – Затем с внезапной проникновенной покоряющей искренностью он взмолился: – Возвращайтесь поскорее!