Ей это безразлично.
Когда Изабелла на виду у всех в открытом экипаже следовала извилистым путем на вершину холма к дому мистера Озмонда, она с недоумением спрашивала себя, что означает брошенная ее приятельницей фраза: никто ничего не пронюхает.
Изредка, через большие промежутки времени, дама эта, которая, как правило, избегала опасных проливов и без околичностей держала курс в открытое море, роняла двусмысленное замечание, брала фальшивую ноту.
Ну, могут ли задевать Изабеллу Арчер пошлые суждения каких-то неведомых ей людей, и неужели мадам Мерль предполагает, что она вообще способна делать то, что надо делать тайком?
Нет, этого не может быть, она хотела сказать что-то другое – что в предотьездной спешке не удосужилась объяснить.
Когда-нибудь Изабелла к этому еще вернется, есть такие вещи, в которых она предпочитает полную ясность.
Входя в гостиную мистера Озмонда, она услышала, как Пэнси где-то бренчит на рояле; девочка «упражнялась», и Изабеллу порадовало, что она так неуклонно выполняет свой долг.
Пэнси не заставила себя ждать, она вошла, одергивая на себе платье, и тотчас же с простодушной серьезностью принялась развлекать гостью.
Изабелла провела там полчаса, и все это время Пэнси оставалась на высоте, как маленькая крылатая фея в пантомиме, которая парит с помощью скрытой проволоки, – она не болтала, она поддерживала разговор, проявляя такой же почтительный интерес к делам своей гостьи, какой та любезно проявляла к ее делам.
Изабелла не могла на нее надивиться: впервые ей поднесен был к самому носу белоснежный цветок столь искусно выращенного очарования.
Как хорошо эту девочку воспитали, думала про себя восхищенная Изабелла, как прекрасно ее направили и отполировали и как удалось при этом сохранить в ней такую простоту, такую естественность, такую невинность!
Изабелла любила размышлять над проблемой человеческих характеров и свойств, погружаться, так сказать, в глубину непостижимой тайны личности, и вплоть до этой минуты она позволяла себе сомневаться, действительно ли сей нежный росток столь несведущ?
Что это – беспредельная наивность или совершенное владение собой?
Притворство ради того, чтобы угодить гостье своего отца, или истинное проявление непорочной натуры?
Час, который Изабелла провела в доме мистера Озмонда, в его прекрасных пустынных сумрачных комнатах – окна были затенены, чтобы уберечься от зноя, и в широкие щели то тут, то там заглядывал роскошный летний день, выхватывая своим лучом поблекшие краски, потускневшую позолоту, заставляя их мерцать в густом полумраке, – так вот, свидание ее с юной дочерью хозяина дома исчерпывающе ответило на эти вопросы.
Пэнси в самом деле была чистая страница, поверхность безукоризненной белизны, которую удалось сохранить нетронутой. Не было у нее ни ловкости, ни хитрости, ни характера, ни талантов, лишь два-три тончайших инстинкта: умение распознать друга, избежать ошибки, сберечь старую игрушку или новое платье.
Но как уязвима была она в своей нежной беззащитности, как легко могла стать жертвой судьбы!
У нее не окажется в нужную минуту ни воли, ни решимости бороться, ни сознания своего права постоять за себя, ее легко будет обмануть, легко сломить; ее спасение – лишь в твердом знании, где и к чему прилепиться.
Она неотступно сопровождала гостью, которая попросила разрешения снова пройти по всем комнатам, раз или два высказывала свое мнение о произведениях искусства, говорила о своих планах и занятиях, о намерениях своего отца; Пэнси не страдала самомнением, просто ей представлялось уместным сообщить все эти сведения столь высокой гостье.
– Скажите, пожалуйста, – спросила она, – был папа у мадам Катрин?
Он обещал, что пойдет к ней, если ему хватит на это времени.
Может быть, ему не хватило.
Папе нужно, чтобы у него было очень много времени Он хотел поговорить о моем образовании: понимаете, оно еще не закончено.
Уж не знаю, что со мной можно делать еще, но мое образование, оказывается, совсем не закончено.
Папа как-то сказал мне, что он закончит его сам, ведь учителя, которые последний год, даже два года учат в монастыре взрослых девочек, берут очень дорого.
А папа не богат, и мне так не хочется, чтобы он тратил на меня много денег. По-моему, я этого не заслуживаю, я не очень способная, и у меня плохая память.
Когда мне рассказывают, я запоминаю хорошо, особенно если это интересно, а вот то, что в книгах написано, я никак не могу запомнить.
В монастыре у нас была одна девочка, моя лучшая подруга, ее, как только ей исполнилось четырнадцать лет, взяли из монастыря, чтобы – как это в Англии говорят? – чтобы сколотить ей приданое. Ах, в Англии так не говорят?
Но ведь в этом нет ничего дурного, просто я хотела сказать – чтобы сберечь деньги и выдать ее замуж.
Может быть, папа тоже хочет сберечь деньги и выдать меня замуж.
Выдавать замуж так дорого стоит! – вздохнув, продолжала Пэнси. – Мне кажется, папа мог бы на этом сэкономить.
Во всяком случае, я слишком мала, чтобы думать о замужестве, и мне еще ни один джентльмен не нравился, не считая, конечно, папы.
Если бы он не был моим отцом, я хотела бы выйти за него замуж.
Лучше быть его дочерью, чем женой какого-нибудь незнакомого человека.
Я очень по нему скучаю, но не так, как вы могли бы подумать, ведь я очень долго жила без него.
Папа всегда был главным образом для каникул.
По мадам Катрин я скучаю чуть ли не больше, но вы ему этого не говорите.
Вы уже не увидите его?
Мне очень жаль. И ему будет очень жаль.
Из всех, кто у нас бывает, мне никто так не нравится, как вы.
Это не такой уж комплимент, – у нас бывает совсем немного людей.
Как любезно было с вашей стороны приехать ко мне сегодня в такую даль, – я ведь всего лишь девочка, и занятия у меня детские.
А когда вы забросили свои детские занятия?
Мне хотелось бы спросить вас, сколько вам лет, но не знаю, прилично ли это?
В монастыре нас учили никогда не спрашивать о возрасте.
Мне было бы неприятно сделать что-нибудь такое, чего никто не ждет: это производит плохое впечатление, как будто человек дурно воспитан.
Да я и сама… мне и самой не хотелось бы, чтобы меня захватили врасплох.
Папа насчет всего распорядился.
Спать я ложусь рано.
Когда солнце с этой стороны уходит, я иду в сад.