Она до тех пор разбирала этот сложный вопрос, пока окончательно не убедилась, что не нарушила слова и не обманула доверия, но все же боялась своего гостя.
Она стыдилась этого страха и притом была от души благодарна судьбе, что больше ей стыдиться нечего.
Каспар смотрел на нее с неотступным упорством – с упорством, лишенным малейшей деликатности, особенно когда в его взгляде загорался тусклый угрюмый огонь, который был ей непереносимо тяжел.
– Нет, такого чувства у меня не было.
К сожалению, я не могу думать о вас как об умершей, – сказал он чистосердечно.
– Благодарю вас от всей души.
– Мне легче было бы, чтобы вы умерли, чем вышли замуж за другого.
– Как это эгоистично! – воскликнула с искренним негодованием Изабелла. – Если вы сами несчастливы, так уж и никто не должен быть счастлив!
– Эгоистично, не спорю. Вы можете говорить все, что вам вздумается, мне это глубоко безразлично, – я к этому нечувствителен.
Ваши самые Жестокие слова для меня все равно, что булавочные уколы.
После того что вы сделали, я стал ко всему нечувствителен, т. е. ко всему, кроме этого.
Это я буду чувствовать до конца своих дней.
Он делал эти отрывочные признания с нарочитой сухостью, тем свойственным американцам медлительно-твердым тоном, который отнюдь не прикрывает воздушным покровом грубую прямоту слов.
Его тон не растрогал, а скорее разозлил Изабеллу, что было, пожалуй, к лучшему, поскольку теперь у нее появилась лишняя причина держать себя в узде.
Поневоле повинуясь этой узде, она, немного выждав, спросила без всякой связи:
– Давно вы из Нью-Йорка?
Он вскинул голову, как бы подсчитывая.
– Нынче семнадцатый день.
– Вы добрались сюда очень быстро, хоть и жалуетесь на поезда.
– Я очень спешил.
Если бы это только от меня зависело, я был бы здесь пять дней назад.
– От этого ничего бы не изменилось, мистер Гудвуд, – сказала она с холодной улыбкой.
– Для вас, – но не для меня.
– Не вижу, что вы могли бы выиграть.
– Об этом лучше судить мне.
– Безусловно.
Но мне кажется, вы понапрасну мучаете себя.
Желая переменить тему, она спросила, видел ли он Генриетту Стэк-пол.
Он посмотрел на нее так, словно хотел сказать, что приехал из Бостона во Флоренцию не для того, чтобы говорить о мисс Стэкпол, но все же вполне вразумительно ответил, что видел эту молодую особу перед самым своим отъездом.
– Она была у вас? – спросила Изабелла.
– Она приехала в Бостон и навестила меня в конторе.
Как раз в тот день, когда я получил ваше письмо.
– Вы сказали ей? – спросила с некоторым беспокойством Изабелла.
– Нет, – ответил Каспар просто. – Мне не хотелось.
Но скоро она узнает сама. Она всегда все узнает.
– Я напишу ей, и она пришлет письмо, в котором меня разбранит, – проговорила Изабелла, снова пытаясь улыбнуться.
Но Каспар был все так же неумолимо серьезен.
– Думаю, она скоро сама сюда явится.
– Чтобы разбранить меня?
– Этого я не знаю.
Она как будто считает, что недостаточно изучила Европу.
– Хорошо, что вы меня предупредили, – сказала Изабелла. – Мне надо к этому заранее подготовиться.
Уставившись в пол, Каспар сидел некоторое время молча; наконец, подняв глаза, он спросил:
– Она знакома с мистером Озмондом?
– Да, немного.
Он ей не нравится.
Но, разумеется, я не для того выхожу замуж, чтобы доставить удовольствие Генриетте, – добавила она.
Бедный Каспар, насколько было бы лучше для него, если бы она чуть больше старалась угодить мисс Стэкпол. Однако этого он не сказал, а лишь спросил, когда предполагается свадьба.
Изабелла ответила, что точно еще не знает. – Одно могу сказать – скоро.
Я никому пока об этом не говорила, кроме вас и еще… еще старинной приятельницы мистера Озмонда.