– А хотя бы и так, мне все равно!
Изабелла поднялась, излив в этом порывистом движении сдерживаемое нетерпение, и подошла к окну.
Некоторое время она глядела в сад, а когда обернулась, гость ее сидел все так же неподвижно.
Она снова приблизилась к нему и встала рядом, опершись рукой о спинку кресла, на котором перед тем сидела.
– Значит, вы приехали лишь для того, чтобы увидеть меня?
А вы подумали, каково это будет мне?
– Я хотел услышать ваш голос.
– Вы услышали, он ничем не порадовал ваш слух.
– Все равно, для меня это радость, – с этими словами Каспар встал.
Она испытала тяжелое и неприятное чувство, когда утром узнала, что он во Флоренции и желал бы, с ее разрешения, навестить ее в ближайший час.
Она была удручена, раздосадована, но это не помешало ей ответить с его же нарочным, что он может прийти, как только пожелает.
Точно так же она нисколько не обрадовалась, когда увидела его перед собой: уже самое его появление здесь полно было скрытого значения.
Оно означало многое такое, с чем она никак не могла согласиться, – предъявление на нее прав, упреки, протест, осуждение и, наконец, надежду, что она изменит свое решение.
Однако все вышеозначенное так и осталось в скрытом виде, ничем себя не обнаружив, и моя юная героиня вдруг, как это ни странно, вознегодовала на поразительное умение гостя владеть собой.
Что-то в его молчаливом отчаянии раздражало ее; что-то в его мужественной выдержке заставляло ее сердце биться чаще.
Почувствовав, что волнение ее растет, она сказала себе, что злится так, как злятся женщины, когда они виноваты.
Она не была виновата, эта горькая чаша ее миновала, и все же ей хотелось бы услышать от него хоть слово упрека.
Утром она хотела лишь одного – чтобы его визит был как можно короче: он был против всех правил, он был бесцелен; но теперь, когда Каспар готов был откланяться, она пришла вдруг в ужас от того, что он так и уйдет, не проронив ни слова, позволившего бы ей сказать в свое оправдание больше, чем в том письме, которое она написала месяц назад, извещая его несколькими скупыми, тщательно обдуманными фразами о своей помолвке.
Но если она ни в чем не виновата, откуда в ней это желание оправдываться?
Не чрезмерное ли с ее стороны великодушие – желать, чтобы мистер Гудвуд на нее рассердился?
И если бы мистер Гудвуд не держал себя все время в руках, ему пришлось бы теперь призвать на помощь всю свою твердость, когда она вдруг воскликнула таким тоном, словно обвиняла его в том, что он обвиняет ее:
– Я не обманула вас!
Я ничем не была связана!
– Я это знаю, – сказал Каспар.
– Я вас прямо предупредила, что буду делать все, что мне будет угодно.
– Вы сказали, что, скорее всего, никогда не выйдете замуж, и сказали так, что я поверил.
Изабелла на секунду задумалась.
– Я сама больше всех удивлена своим решением.
– Вы сказали, – даже если я услышу, что вы выходите замуж, чтобы я этому не верил, – продолжал Каспар. – Я услышал это двадцать дней назад от вас самой.
Я подумал, а может быть, здесь какая-то ошибка, потому отчасти и приехал.
– Если вы хотите услышать это из моих уст, что ж, я готова повторить.
Во всяком случае, никакой ошибки здесь нет.
– Я понял это, как только вошел в комнату.
– Вам-то что за прок, если бы я никогда не вышла замуж? – спросила она с каким-то ожесточением.
– Все лучше, чем это.
– Я уже говорила вам, вы очень эгоистичны.
– Да, знаю.
Эгоистичен, как железный истукан.
– Даже железо иногда плавится и мягчает.
Если вы будете вести себя благоразумно, мы еще увидимся с вами.
– Разве теперь я веду себя не благоразумно?
– Не знаю, что вам и сказать, – проговорила она вдруг смиренно.
– Я не долго буду досаждать вам, – продолжал Каспар.
Он сделал шаг к двери и остановился. – Другая причина, по которой я приехал, это желание услышать, как вы объясните то, что изменили свое решение.
От смирения ее вмиг не осталось и следа.
– Как объясню?
Вы полагаете, я должна объяснять?
Он снова посмотрел на нее долгим молчаливым взглядом.
– Вы так твердо тогда сказали, что я поверил.
– Я тоже.