Кстати, вы не будете уважать меня ни на грош, и мы никогда с вами не подружимся.
Не я – вы не захотите.
Но когда-нибудь мы все же сблизимся с вами больше, чем вы могли бы сейчас предположить.
Мой муж сам явится вас поздравить, хотя с Озмондом они, как вам, должно быть, известно, в весьма прохладных отношениях.
Муж очень любит наносить визиты хорошеньким женщинам, но вас я не боюсь.
Во-первых, что бы он ни делал, мне это глубоко безразлично, ну а, кроме того, вы никогда в его сторону и не посмотрите. Он ни при каких обстоятельствах не может стать героем вашего романа, и, как он ни глуп, он сразу поймет, что и вы не его героиня.
Когда-нибудь, если вы способны будете это выдержать, я расскажу вам о нем подробнее.
Вам не кажется, надо отослать из комнаты мою племянницу?
Пэнси, ступай в маленькую гостиную, поиграй там на рояле.
– Прошу вас, пусть она останется здесь, – сказала Изабелла. – Я не хотела бы слышать ничего такого, чего не должна слышать Пэнси!
36
Как-то под вечер – дело было осенью 1876 г. – молодой человек приятной наружности дернул шнурок дверного колокольчика небольшой квартирки, расположенной на третьем этаже одного из старинных домов в Риме.
Когда дверь открыли, молодой человек осведомился, может ли он видеть мадам Мерль; служанка, некрасивая, чрезвычайно опрятная женщина, лицом француженка, повадками камеристка, проводив его в миниатюрную гостиную, спросила, как он прикажет о себе доложить.
– Мистер Эдвард Розьер, – ответил молодой человек, затем он сел и стал дожидаться появления хозяйки дома.
Читатель, может быть, еще не забыл, что мистер Розьер был звездой первой величины американской колонии в Париже, и, возможно, даже помнит, что звезда эта время от времени исчезала с парижского небосклона.
Несколько зим мистер Розьер провел частично в По и, так как имел привычку следовать раз заведенному обыкновению, то, скорее всего, продолжал бы и впредь посещать зимой этот великолепный курорт.
Однако летом 1876 г. произошла случайная встреча, изменившая не только течение его мыслей, но и весь распорядок жизни.
Пробыв с месяц в Верхнем Энгадине, он встретил в Сент Морице прелестную девушку.
Мистер Розьер сразу удостоил ее своим вниманием: он с первого взгляда узнал в ней ту маленькую богиню домашнего очага, которую давно уже искал.
Поскольку он никогда не поступал опрометчиво и всегда вел себя крайне осторожно, то воздержался от объяснения в любви, но, когда они расстались, – юная леди возвратилась в Италию, а ее поклонник проследовал в Женеву, где, как это было заранее условлено, присоединился к своим друзьям, – он почувствовал, что если больше ее не увидит, то сердце его будет навек разбито.
Проще всего было отправиться осенью в Рим, где в кругу семьи проживала мисс Озмонд.
Мистер Розьер пустился в путь и в первых числах ноября прибыл в итальянскую столицу.
Вся затея оказалась как нельзя более приятной, хотя и потребовала от молодого человека известного героизма.
Поселившись в Риме в столь неурочное время, он легко мог стать жертвой миазмов, таившихся в римском воздухе, который в ноябре, как известно, пагубен.
Но смелым сопутствует удача, и по прошествии месяца наш искатель приключений, принимавший три грана хинина в день, не имел причин сетовать на свое безрассудство.
Он провел этот месяц весьма плодотворно – тщетно пытался отыскать в Пэнси Озмонд хотя бы малейший изъян.
Все в ней было так прелестно закруглено, во всем чувствовалась такая законченность – право же, она была настоящим произведением искусства.
Подолгу предаваясь любовным грезам, он мечтал о ней, совсем как о пастушке из дрезденского фарфора.
И, безусловно, в мисс Озмонд, которую он узнал в расцвете ее юной прелести, был некий оттенок рококо; Розьер, питавший к упомянутому стилю особое пристрастие, не замедлил его оценить.
Что Розьер предпочитал творения этой в общем легкомысленной эпохи всем прочим, можно было заключить уже из того, с каким вниманием он рассматривал гостиную мадам Мерль, где, хоть и имелись образцы всех стилей, полнее всего были представлены последние два столетия.
Не теряя времени, Розьер вставил в глаз монокль, и, оглядевшись, воскликнул: «Ого! А вещи у нее очень и очень недурны».
Небольшая комната была вся заставлена мебелью; в глаза прежде всего бросались поблекшие шелка и бесчисленные маленькие статуэтки, грозившие при каждом неосторожном движении полететь на пол.
Розьер встал с места и начал мягкой поступью бродить по комнате, склоняясь то над столиком с всевозможными безделушками, то над подушечками с рельефно выступающими на них княжескими гербами.
Когда в комнату вошла мадам Мерль, Розьер стоял чуть ли не уткнувшись носом в прикрепленный к камчатной салфетке на камине волан из венецианских кружев.
Приподняв его кончиками пальцев, молодой человек словно бы к нему принюхивался.
– Старинные венецианские, – сказала мадам Мерль. – Неплохие кружева.
– Они слишком хороши для камина. Вам следует их носить.
– Говорят, на вашем камине в Париже и не то еще видали.
– Но я, к сожалению, не могу носить свои кружева, – ответил с улыбкой гость.
– Почему бы и нет!
А у меня, если я пожелаю носить кружева, найдется кое-что и получше.
Розьер обвел любовным взглядом комнату.
– У вас очень хорошие вещи!
– Не спорю, но я их ненавижу.
– Не хотели бы вы от них избавиться? – спросил без промедления гость.
– Нет. Хорошо, когда есть что ненавидеть, можно дать выход дурным чувствам.
– Я свои вещи люблю, – сказал Розьер, все еще разгоряченный сделанными им только что открытиями. – Но я не для того пришел к вам, чтобы говорить о ваших или моих вещах. – Немного помолчав, он с большой нежностью произнес: – Мисс Озмонд дороже мне всех драгоценных bibelots Европы.
Мадам Мерль широко открыла глаза.
– Вы пришли с тем, чтобы мне это сообщить?
– Я пришел просить у вас совета.