В данную минуту миссис Озмонд, бесспорно полностью отвечала его вкусам.
Время если и коснулось ее, то лишь для того, чтобы украсить, цветок ее юности не увял, а только спокойнее высился на стебле.
Она утратила отчасти свой нетерпеливый пыл, который некогда вызывал у ее мужа тайное неодобрение; ее вид говорил о том, что она способна ждать.
Сейчас, по крайней мере, выходя из золоченой рамы дверей, она показалась Розьеру воплощением изысканной светской дамы.
– Видите, как я исправен? – сказал он. – Кому же, однако, и быть исправным, как не мне.
– Да, я никого здесь не знаю так давно, как вас.
Но не будем предаваться чувствительным воспоминаниям.
Я хочу представить вас одной молодой особе.
– Извольте. Где она?
Розьер был необыкновенно любезен, хотя пришел он сюда с другой целью.
– Та, что у камина, в розовом – она скучает, ей не с кем поговорить.
Розьер слегка замялся.
– А не мог бы с ней поговорить мистер Озмонд?
Он от нее в двух шагах.
На миг замялась и миссис Озмонд.
– Она не из очень находчивых, а мистер Озмонд не терпит скучных собеседников.
– А я стерплю все?
Меня вам не жаль?
– Просто я подумала, что у вас хватит живости ума на двоих.
А потом, вы так любезны.
– Разве ваш муж не любезен?
– По отношению ко мне – нет, – сказала с загадочной улыбкой миссис Озмонд.
– Тогда ему следовало бы удвоить любезность по отношению к другим дамам.
– Это же говорю ему я, – ответила она, по-прежнему улыбаясь.
– Но мне хочется чаю, – поглядывая с тоской на соседнюю комнату, взмолился Розьер.
– Вот и прекрасно.
Идите, напоите чаем мою протеже.
– Согласен, но знайте, затем я брошу ее на произвол судьбы.
Дело в том, что я мечтаю перемолвиться словечком с мисс Озмонд.
– Тут я ничем вам не могу помочь, – сказала Изабелла и отвернулась.
Протягивая пять минут спустя чашку чая молодой особе в розовом – он уже препроводил ее в соседнюю гостиную, – Розьер спрашивал себя, не погрешил ли он, объявив Изабелле о своем желании видеть Пэнси, если не против буквы, то против духа обещания, данного им мадам Мерль.
Молодой человек мог подолгу размышлять на подобные темы.
Но в конце концов он, так сказать, на все махнул рукой: теперь он готов был нарушить любые обещания.
Судьба, на произвол которой он грозил бросить молодую особу в розовом, оказалась не столь ужасной, ибо Пэнси Озмонд, – она все так же любила разливать чай, – вручив ему чашку чая для его дамы, вскоре подошла к ней сама и вступила в разговор.
Розьер в их безобидном обмене репликами почти не участвовал, он сидел с задумчивым видом и смотрел не отрываясь на милую его сердцу Пэнси.
Если мы взглянем на нее сейчас его глазами, мы в первую минуту едва ли узнаем в ней ту послушную маленькую девочку, которую три года назад отсылали погулять по аллее в Кашинах, в то время как ее отец и мисс Арчер беседовали на темы столь дорогие сердцам взрослых.
Но пройдет еще несколько минут, и мы увидим, что Пэнси, хотя она и стала наконец в девятнадцать лет юной леди, на самом деле до этой роли не доросла; что ей, несмотря на всю ее миловидность, самым прискорбным образом недоставало некоего весьма ценного в существах женского пола свойства, о счастливых обладательницах которого говорят – у нее есть свой стиль; что ее изящные, всегда блещущие свежестью наряды производят впечатление взятых на прокат, – так откровенно она их оберегает.
Казалось бы, кто-кто, а Розьер должен был заметить подобные недостатки, и, по правде говоря, ни одно качество этой юной леди не осталось им незамеченным, но вот определял он их по-своему, иногда весьма даже удачно:
«Нет, она неповторима – она совершенно неповторима!» – твердил он себе, и вздумай кто-нибудь заикнуться, что ей недостает стиля, он ни за что бы не согласился.
Недостает стиля?
Да у нее стиль маленькой принцессы, тем хуже для вас, если вы этого не видите.
В нем нет ничего современного, ничего нарочитого, и на Бродвее он, конечно, успеха бы не имел; эта тоненькая серьезная барышня в накрахмаленном платье напоминает инфанту Веласкеса, только и всего. Эдварду Розьеру, во всяком случае, этого было вполне достаточно; он находил Пэнси пленительно старомодной.
Тревожный взгляд ее глаз, ее прелестный рот, ее воздушная фигурка – все в ней было не менее трогательно, чем молитва в детских устах.
Желание поскорее узнать, насколько он ей нравится, овладело им с такой силой, что он с трудом мог усидеть на месте.
Его бросило в жар, пришлось даже отереть платком лоб; никогда еще он не чувствовал себя так неловко.
Пэнси была безупречной jeune fille, a можно ли наводить у jeune fille справки по столь щекотливому вопросу?
Розьер давно мечтал о jeune fille – притом, чтобы эта jeune fille не была родом француженка, ибо, по мнению Розьсра, последнее обстоятельство могло все осложнить.
Он поручился бы, что Пэнси ни разу не держала в руках газеты и что по части романов Вальтер Скотт, если только она его, конечно, прочла, был для нее пределом дозволенного.
Jeune fille, но родом американка – лучше ничего и придумать нельзя!
Она будет всегда весела, открыта, но re станет гулять в одиночестве, получать письма от мужчин и ходить в театр на комедию нравов.