– Мы слышали, что вы, напротив, заняты очень важными делами, о вас все говорят, что вы важный государственный муж. Ваше имя не сходит со страниц «Таймса», где, кстати сказать, оно не очень-то в чести.
Вы, как видно, все такой же неистовый радикал.
– Я совсем не чувствую себя неистовым; теперь все на свете разделяют мои взгляды.
У нас с Ральфом, как только мы сели в поезд, началось что-то вроде парламентских дебатов, которые так всю дорогу и не прекращались.
Я утверждал, что он – последний оставшийся на земле тори, а он называл меня королем готтов и твердил, что во всем, вплоть до моей наружности, я сущий варвар.
Так что, видите, он еще полон жизни.
Как ни хотелось Изабелле расспросить его подробнее о Ральфе, она от этого воздержалась.
Завтра она увидит его сама.
Она понимала, лорду Уорбертону наскучит в конце концов толковать об одном и том же, и он пожелает коснуться других тем.
Она все с большей уверенностью говорила себе, что он выздоровел и более того – говорила без всякой горечи.
В ту далекую пору он был для нее воплощением упорства и настойчивости; его приходилось непрерывно останавливать, непрерывно призывать к благоразумию, и, когда он вдруг предстал перед ней, она в первую минуту испугалась, что это грозит ей новыми осложнениями.
Но сейчас она успокоилась, она увидела – ему просто хочется быть с ней в добрых отношениях, хочется дать ей понять, что он простил ее и никогда не проявит дурного вкуса, не позволит себе никаких многозначительных намеков.
Это не было с его стороны местью; она ни в коей мере не подозревала лорда Уорбертона в желании наказать ее подчеркнутым равнодушием, она слишком высоко его ставила. Просто он решил: ей приятно и радостно знать, что он совсем смирился с судьбой.
Смирился, как здоровый и мужественный человек, у которого сердечные раны проходят без нагноения.
Как она и предвидела, его вылечило занятие британской политикой.
Она с завистью подумала о том, насколько удел мужчин счастливее: они всегда могут погрузиться в целительные воды какой-нибудь деятельности.
Лорд Уорбертон, как и следовало ожидать, заговорил о прошлом, но заговорил о нем без всяких недомолвок, заминок и даже пошел так далеко, что, упомянув их последнюю встречу в Риме, сказал: «Славное было время».
И еще он сказал, что с большим интересом услышал о ее замужестве и рад познакомиться с мистером Озмондом, – ту их встречу вряд ли можно назвать знакомством.
Правда, он не писал ей на протяжении всех этих лет, но извинения просить не стал.
Словом, в мыслях у него было лишь одно: они старые друзья, близкие друзья.
И совсем уже тоном близкого друга, с улыбкой оглядевшись по сторонам, как человек, которому в числе прочих провинциальных развлечений предложили позабавиться невинной игрой в догадки, лорд Уорбертон после недолгого молчания неожиданно спросил:
– Что ж, полагаю, вы счастливы и все тому подобное?
Изабелла не замедлила рассмеяться в ответ: вопрос показался ей почти что комическим.
– Неужели вы думаете, я сказала бы вам, если бы это было не так?
– Право, не знаю.
Впрочем, не вижу, почему бы и нет.
– Зато я вижу.
К счастью, однако, я очень счастлива.
– Дом у вас превосходный.
– Да, здесь хорошо.
Но это заслуга не моя… а моего мужа.
– Вы хотите сказать, что это он придал всему такой вид?
– До нас здесь было полное запустение.
– У него просто талант.
– У него дар по части убранства и драпировок.
– Сейчас на этом все помешались.
Но у вас ведь и у самой есть вкус.
– Я способна любоваться тем, что сделано, но у меня нет никаких собственных идей.
Я ничего не могу предложить.
– Значит, вы принимаете то, что предлагают другие?
– Как правило, с большой охотой.
– Теперь буду знать и непременно вам что-нибудь предложу.
– С вашей стороны это будет очень любезно.
Но должна вас предупредить, что в мелочах я тоже иногда способна проявить волю.
Так, например, мне хотелось бы представить вам кое-кого из гостей.
– Нет, прошу вас, не надо. Я предпочитаю посидеть с вами.
Разве что вы представите меня той юной леди в голубом.
У нее такое прелестное личико.
– Той, что говорит с румяным молодым человеком?
Это дочь моего мужа.