– Он просто счастливец, ваш муж.
Какая милая барышня.
– Вы должны с ней познакомиться. – С удовольствием… через несколько минут.
Мне приятно смотреть на нее отсюда. – Скоро, однако, он перестал на нее смотреть; его взор снова и снова обращался к миссис Озмонд. – А знаете, я был неправ, Когда сказал, что вы переменились, – продолжал он, несколько секунд Помолчав. – В общем, на мой взгляд, вы все та же.
– И, однако, я убедилась, что замужество все меняет, – подхватила шутливым тоном Изабелла.
– Как правило, это очень сильно сказывается, но на вас нет.
А я, как видите, не последовал вашему примеру.
– Меня это удивляет.
– Вам-то это должно быть понятно, миссис Озмонд.
А впрочем, я хотел бы жениться, – добавил он уже с большей непринужденностью.
– Что может быть легче, – сказала, поднимаясь с места Изабелла, и вдруг со жгучим, пожалуй, слишком уж неприкрытым раскаянием подумала, кому-кому, но не ей бы это говорить.
Оттого, быть может, что лорд Уорбертон угадал раскаяние, он великодушно промолчал и не спросил ее, почему же в таком случае она не облегчила ему задачи.
Эдвар Розьер тем временем пристроился на диване возле чайного столика Пэнси.
Сначала он заговорил с ней о пустяках, и она поинтересовалась, что за джентльмен беседует с ее мачехой.
– Он английский лорд, – сказал Розьер. – Это все, что мне о нем известно.
– Наверное, ему надо предложить чаю.
Англичане ведь любят чай.
– Да не думайте вы об этом. Я должен сказать вам кое-что очень важное.
– Не говорите так громко, вас могут услышать, – сказала Пэнси.
– Никто ничего не услышит, если вы будете сидеть с таким видом, словно единственная в вашей жизни забота – скоро ли закипит чайник.
– Его только что долили, с прислуги нельзя спускать глаз. – И, чувствуя всю тяжесть ответственности, Пэнси вздохнула.
– Знаете, что заявил мне сейчас ваш отец?
Будто вы уже не помните того, что сказали мне неделю назад!
– Конечно, всего, что я говорю, я не помню.
Какая же девушка может помнить все?
Но то, что я сказала вам, я помню.
– Он говорит, что вы меня забыли.
– Нет, нет, я не забыла вас, – сказала Пэнси, и ее жемчужные зубки блеснули в заученной улыбке.
– Значит, все остается по-прежнему?
– Нет, не совсем.
Папа был страшно строг со мной.
– Что он с вами сделал?
– Он спросил меня, что со мной сделали вы, и я все ему рассказала.
И тогда он запретил мне выходить за вас замуж.
– А вы не обращайте внимания.
– Нет, нет, это невозможно.
Я не могу ослушаться папу.
– Даже ради того, кто любит вас так, как я, и кого вы делали вид, что любите?
Приподняв крышку чайника, в котором заваривался чай, и глядя в сей сосуд, Пэнси обронила шесть слов в его ароматные глубины.
– Я вас люблю все так же.
– Какой мне от этого прок?
– Не знаю, – сказала Пэнси, поднимая свои милые затуманившиеся глаза.
– Этого я от вас не ожидал, – простонал бедный Розьер.
Отослав слугу с чашкой чая, она произнесла после паузы:
– Пожалуйста, больше со мной не говорите.
– Это все, что вы можете сказать мне в утешение?
– Папа не велел мне с вами разговаривать.
. – И вы готовы мной пожертвовать?
Нет, это уж чересчур!
– Если бы вы немного подождали! – сказала она еле слышным голосом, в котором нетрудно было, однако, расслышать предательскую дрожь/