Но что делать? Какое место отвести существующим в мире страданиям в планах о радужном будущем?
Скажем прямо, предмет этот недолго удерживал ее внимание.
Она была слишком молода, слишком торопилась жить, слишком мало знала, что такое боль.
Она уверила себя, что молодой женщине, к тому же всеми признанной умнице, необходимо прежде всего составить себе представление о жизни в целом.
Без этого не уберечься от ошибок, и, только обретя такое представление, можно будет серьезно заняться вопросом о незавидном положении других людей.
Англия явилась для нее откровением; она захватила ее, как ребенка пантомима.
Прежде, когда еще девочкой ее привозили в Европу, она видела только страны континента, и видела их из окна своей детской; Париж, а не Лондон, был Меккой ее отца, к тому же дочери, естественно, не могли разделять большей части его увлечений.
Образы той далекой поры потускнели и стерлись, и отпечаток Старого Света на всем, что сейчас она наблюдала, имел для нее прелесть новизны.
Дом Тачитов казался ей ожившей картиной; ни одна мелочь его изысканного комфорта не ускользнула от ее взгляда; и в своем прекрасном совершенстве Гарденкорт открывал целый мир, удовлетворяя в то же время всем потребностям.
Большие низкие комнаты с потемневшими потолками и укромными закоулками, глубокие оконные проемы и причудливые переплеты, ровный свет, густая зелень за окном, словно подсматривающая за обитателями дома, возможность благоустроенного уединения в центре этих «владений» – места, где почти ничто не нарушало благодатной тишины, где сама земля поглощала звук шагов, а туманный ласковый воздух смягчал острые углы в человеческих отношениях и резкость человеческих голосов, – все это пришлось весьма по вкусу нашей героине, в чувствах которой вкус играл не последнюю роль.
Она быстро подружилась с дядюшкой и часто сидела возле его кресла, когда мистера Тачита вывозили на лужайку.
Он много времени проводил на свежем воздухе – сидел сложа руки, – тихий, уютный бог домашнего очага, бог повседневных забот, который, исполнив все свои обязанности и получив вознаграждение за труды, теперь пытается приучить себя к неделям и месяцам сплошного досуга.
Изабелла весьма развлекала его – куда больше, чем сама о том догадывалась (она нередко производила на людей совсем не то впечатление, на какое рассчитывала), и он охотно вызывал ее на болтовню, как про себя определял рассуждения Изабеллы.
В них присутствовало «нечто», свойственное всем молодым американкам, к словам которых относились не в пример с большим интересом, чем к тому, что говорилось их заокеанскими сестрами.
Подобно большинству ее соотечественниц, Изабеллу с детства поощряли делиться своими мыслями; к ее замечаниям прислушивались, причем считалось само собой разумеющимся, что у нее есть и свои суждения, и чувства.
Конечно, суждения эти отнюдь не всегда отличались глубиной, а чувства испарялись по мере их выражения, тем не менее след они оставляли: Изабелла приобрела привычку пытаться по крайней мере думать и чувствовать и, что еще важнее, ее ответы – особенно когда предмет разговора задевал за живое – стали находчивы и пылки, а это, по мнению многих, является признаком духовного превосходства.
Мистер Тачит не раз ловил себя на мысли, что она напоминает ему его жену, какой та была в молодости.
Именно эта естественность и свежесть, эта способность схватывать и отвечать на лету пленили тогда его сердце.
Самой Изабелле он ни словом не обмолвился об этом сходстве: если миссис Тачит была когда-то такой, как Изабелла, то Изабелла вовсе не была такой, как миссис Тачит.
Старый джентльмен проникся нежностью к племяннице: давно уже, по его собственным словам, их дом не оживляла молодость, и наша живая, стремительная, звонкоголосая героиня была приятна ему, словно журчащий ручеек.
Он с радостью сделал бы для нее что-нибудь и только ждал, чтобы она обратилась к нему с просьбой.
Но она обращалась к нему лишь с вопросами, правда, им не было конца.
Ответов у него тоже нашлось в избытке, хотя порою ее неуемная любознательность ставила его в тупик.
Особенно много она расспрашивала об Англии, ее конституции, английском характере, политике, о нравах и привычках королевской семьи, обычаях аристократии, об образе жизни и мыслей его соседей и, прося разъяснить ей то или это, не упускала случая осведомиться, соответствует ли подлинное положение вещей тому, как оно описано в книгах.
Мистер Тачит обыкновенно бросал на нее лукавый взгляд и, улыбаясь с чуть заметной иронией, расправлял на коленях шаль.
– В книгах? – ответил он как-то. – Как вам сказать? Книги – не по моей части.
Об этом лучше спросить Ральфа.
Я всегда доходил до всего сам – узнавал все естественным путем, так сказать.
Даже вопросов не задавал – просто помалкивал да поглядывал.
Конечно, у меня были большие возможности – молодые девицы обычно такими возможностями не располагают.
По натуре я человек наблюдательный, хотя, пожалуй, по мне это и не видно. Сколько бы вы ни присматривались ко мне – все равно я высмотрю в вас больше.
К англичанам я присматриваюсь уже добрых тридцать пять лет и могу с уверенностью сказать, что знаю о них предостаточно.
В целом Англия – замечательная страна, замечательнее, чем мы признаем это за океаном.
Кое-что я, пожалуй, здесь подправил бы, но англичане, по-видимому, пока не чувствуют в этом надобности.
Когда появляется надобность в переменах, они умеют их добиться. Но никогда не спешат и до поры до времени спокойно ждут.
Прямо скажу, я здесь прижился куда лучше, чем поначалу ожидал. Вероятно, потому, что мне сопутствовал успех.
Где человеку сопутствует успех, там он, естественно, и приживается.
– Значит, я тоже приживусь здесь, если буду иметь успех? – спросила Изабелла.
– Вполне вероятно. Вас, несомненно, ждет здесь успех.
Англичане очень любят молодых американок и превосходно их принимают.
Впрочем, вам не к чему так уж стараться прижиться здесь.
– О, я совсем не уверена, что в Англии мне понравится, – задумчиво сказала Изабелла, ставя ударение на последнем слове. – Страна мне вполне по душе, но придутся ли по душе люди – не знаю.
– Люди здесь очень хорошие; особенно если они вам по душе.
– Что они сами по себе хорошие, я не сомневаюсь, – возразила она. – А вот каковы они с другими?
Конечно, меня не обворуют и не прибьют, но будут ли они мне рады?
Я люблю, когда люди мне рады.
Я говорю об этом прямо, потому что очень ценю в людях радушие.
А в Англии, по-моему, не очень-то хорошо обходятся с молодыми девушками. Во всяком случае, если судить по романам.
– Я мало понимаю в романах, – проговорил мистер Тачит. – Сдается мне, в них все очень ловко сказано, но, боюсь, они нередко грешат против правды.
У нас как-то гостила дама, которая пишет романы. Она была в дружбе с Ральфом, и он пригласил ее сюда.