В общем Генриетту весьма разочаровала графиня, чей круг мыслей оказался значительно уже, чем она думала, и даже в сих ограниченных пределах грешил пошлостью.
– Лучше бы им любить друг друга, – сказала она назидательным тоном.
– Они не могут; он не способен никого любить.
– Так я и предполагала.
И от этого мне еще страшнее за Изабеллу.
Нет, решено, я еду завтра.
– Изабелла не может пожаловаться на недостаток в преданных сердцах, – сказала, ослепительно улыбаясь, графиня. – Так знайте же, мне ее ничуть не жаль.
– Возможно еще, окажется, что я ей не в силах помочь, – продолжала мисс Стэкпол, как бы предпочитая не строить иллюзий.
– Но желание у вас есть, а это уже немало.
Вероятно, для того вы и приехали из Америки, – добавила вдруг графиня.
– Да, мне захотелось присмотреть за ней, – ответила совершенно невозмутимо Генриетта.
Уперев в нее свои блестящие глазки, свой исполненный любопытству нос, хозяйка дома стояла и улыбалась, а ее щеки все больше и больше разгорались.
– Ах как это мило, c'est bien gentil! Это, кажется, и зовется настоящей дружбой?
– Не знаю, как это зовется.
Я просто подумала, что мне лучше приехать.
– Какая она счастливица, как ей повезло, – продолжала графиня. – И вы у нее не одна, есть и другие. – Тут ее словно прорвало. – Насколько же ей больше повезло, чем мне!
Я не менее несчастна, чем она, у меня очень плохой муж, он гораздо хуже Озмонда.
А друзей у меня нет.
Я думала, что есть, но они все куда-то подевались.
Никто, ни один мужчина, ни одна женщина не сделали бы для меня то, что сделали для нее вы.
Генриетта была тронута, в этом горестном словоизлиянии слышался вопль души.
Посмотрев на свою собеседницу, она сказала:
– Послушайте, графиня, я сделаю для вас все, что вы пожелаете.
Я подожду вас, и мы поедем вместе.
– Это ни к чему, – ответила графиня, мгновенно изменив тон. – Только опишите меня в газете.
Однако Генриетта, прежде чем уйти, вынуждена была объяснить ей, что не может опубликовать в газете вымышленное описание своей поездки в Рим.
Мисс Стэкпол принадлежала к числу репортеров, ни на шаг не отступающих от истины.
Расставшись с графиней, она направилась к Лунг Арно, солнечной набережной грязно-желтой реки, где стоят, вытянувшись в ряд, знакомые всем путешественникам приветливые гостиницы.
Генриетта еще раньше изучила улицы Флоренции (она была в этом отношении на редкость сообразительна) и потому очень решительно свернула с маленькой площади перед мостом Сайта Тринита налево и пошла в сторону Понте Веккио, где и остановилась вскоре возле одной из гостиниц, окна которой смотрят на это восхитительное сооружение.
Вынув записную книжку, она извлекла из нее визитную карточку и карандаш, секунду подумала, потом написала несколько строк.
Нам позволено взглянуть из-за плеча Генриетты на эту карточку, и если мы воспользуемся своим правом, то прочтем там следующую немногословную просьбу:
«Нельзя ли мне сегодня вечером увидеться с вами на несколько минут по очень важному делу?».
Генриетта добавила, что завтра уезжает из Флоренции в Рим.
Вооружившись посланием, она направилась к швейцару, успевшему к этому времени занять свой пост в дверях, и осведомилась у него, дома ли мистер Гудвуд.
Швейцар ответил так, как испокон веков отвечают все швейцары, т. е. что минут двадцать назад он ушел, после чего Генриетта вручила ему свою визитную карточку и попросила передать ее мистеру Гудвуду, как только гот вернется.
Покончив с этим, Генриетта продолжала путь по набережной до строгого портика Уффици и, пройдя под ним, оказалась перед входом в знаменитую картинную галерею.
Она вошла и поднялась по ведущей в верхние залы высокой лестнице.
Застекленный с одной стороны, украшенный античными бюстами длинный переход, который открывает доступ в эти залы, был пустынен; в ясном зимнем свете поблескивал мраморный пол.
В галерее очень холодно, и на протяжении нескольких недель в середине зимы туда почти никто не заглядывает.
Пожалуй, вы вправе будете сказать, что не ожидали от мисс Стэкпол такой приверженности к изящным искусствам, но в конце концов могут же у нее быть свои пристрастия, свои предметы поклонения.
Одним из таковых являлся маленький Корреджо в зале Трибуна – мадонна на коленях перед лежащим на соломенной подстилке божественным младенцем: мать хлопает в ладоши, а младенец восторженно смеется и радуется.
У Генриетты эта умиляющая душу сцена вызывала особое благоговение – по ее мнению, не было на свете картины прекраснее.
И хотя на этот раз она по пути из Нью-Йорка в Рим всего лишь на три дня задержалась во Флоренции, тем не менее решила, что не должна упустить возможность снова полюбоваться любимым произведением искусства.
Она поклонялась прекрасному во всех видах, и это налагало на нее множество духовных обязательств.
Генриетта собралась было уже свернуть в зал Трибуна, но оттуда навстречу ей вышел джентльмен, и она, издав негромкий возглас, остановилась перед Каспаром Гудвудом.
– Я только что заходила к вам в гостиницу и оставила там визитную карточку, – сказала она.
– Благодарю за оказанную честь, – сказал Каспар Гудвуд так, словно в самом деле был ей благодарен.
– Я приходила не для того, чтобы оказать вам честь; я ведь у вас не первый раз и знаю, что вам это неприятно.
Но мне надо с вами поговорить.
Он несколько секунд смотрел на пряжку, украшавшую ее шляпу.