– Я охотно выслушаю все, что вы пожелаете мне сказать.
– Знаю, разговор со мной не будет вам приятен, – повторила Генриетта, – но мне это все равно, я разговариваю с вами не для вашего удовольствия; я оставила вам записочку с просьбой меня навестить, но, раз уж мы встретились, можем поговорить и здесь.
– Я собирался уходить, – заметил Гудвуд. – Теперь, разумеется, останусь.
Он был вежлив, не более.
Но Генриетта на большее и не рассчитывала; настроена она была очень серьезно и радовалась уже тому, что он вообще согласился ее выслушать; однако сначала она спросила, все ли картины он видел.
– Все, что хотел.
Я здесь около часа.
Интересно, видели ли вы моего Корреджо, – сказала Генриетта. – Я пришла нарочно на него посмотреть.
Они вошли в зал Трибуна; Каспар Гудвуд медленно следовал за ней.
– Думаю, я его видел, только не знал, что он ваш.
Как правило, я картины не запоминаю – особенно такие.
Она показала ему своего любимца, и Каспар Гудвуд спросил, не о Корреджо ли она намерена с ним говорить.
– Нет, – ответила Генриетта, – о чем-то куда менее гармоничном. – Блистательный маленький зал, эта прославленная на весь мир сокровищница, был, если не считать кружившего у Венеры Медицейской сторожа, всецело предоставлен им. – Я хочу просить вас об одолжении, – продолжала мисс Стэкпол.
Каспар Гудвуд слегка нахмурился, но, видимо, его не смущало, что он проявляет так мало рвения.
Выглядел он гораздо старше, чем наш давнишний знакомец.
– Уверен, что мне это не доставит удовольствия, – сказал он довольно громко.
– Думаю, что нет – иначе я не просила бы вас об одолжении.
– Что же, я вас слушаю, – проговорил он тоном человека, вполне понимающего всю меру своего долготерпения.
– Вы можете спросить меня, почему, собственно говоря, вы должны оказывать мне одолжение.
Пожалуй, только потому, что, если бы вы мне разрешили, я с радостью оказала бы его вам. – Ее мягкий сдержанный голос, в котором не было ничего нарочитого, звучал так искренне, что собеседник ее, несмотря на свою крепкую броню, невольно растрогался.
Но, когда Каспар Гудвуд был растроган, он обычно ничем этого не выдавал: не краснел, не отводил взгляда – словом, и вида не показывал.
Он лишь удваивал внимание и как бы преисполнялся еще большей решимости.
Поэтому Генриетта все так же сдержанно и без особой надежды на успех продолжала. – Сейчас, мне кажется, самое подходящее время сказать вам, что, быть может, вы из-за меня и попадали в трудное положение (думаю, это случалось иногда), но и я готова была поставить себя ради вас в положение не менее трудное.
Не спорю, я не раз причиняла вам беспокойство, но ведь и я охотно обеспокоила бы себя ради вас.
– И сейчас вы чем-то обеспокоены?
– Да, пожалуй.
Мне хотелось бы обсудить с вами, стоит ли вам ехать в Рим?
– Я так и знал, что вы это скажете, – ответил он напрямик.
– Значит, вы тоже об этом думали?
– Еще бы!
Много думал, обсуждал со всех сторон.
Иначе не зашел бы так далеко, не очутился бы здесь.
Я для того и пробыл два месяца в Париже, чтобы как следует все взвесить.
– Боюсь, вы решили так, как вам хотелось.
Решили, что поехать стоит, потому что вас тянет туда.
– Стоит с чьей точки зрения? – спросил он.
– Ну в первую очередь с вашей и только во вторую – с точки зрения миссис Озмонд.
– О, ей это не доставит радости!
Я нисколько на этот счет не обольщаюсь.
– Не доставило бы ей это печали – вот ведь что важно.
– Не вижу, каким образом это вообще может задеть ее?
Я для миссис Озмонд ничто.
Но, если хотите знать, я и в самом деле хочу ее видеть.
– Вот-вот, оттого и едете.
– Да, конечно.
Более веских причин не бывает.
– Чем вам это поможет, хотела бы я знать? – спросила мисс Стэкпол.
– Тут я вам ничего сказать не могу.
Об этом я и думал в Париже.
– Вам станет от встречи с ней еще горше.