В ее сознании неизменно присутствовали все укоренившиеся представления о святости и нерушимости брака, и одна мысль о том, что можно пренебречь этими священными узами, наполняла ее стыдом и ужасом, ибо, отдавая себя Озмонду, она не думала никогда о подобной возможности, твердо веря, что стремления ее мужа не менее благородны, чем ее собственные.
И, однако, она не могла избавиться от чувства, что недалек день, когда ей придется взять назад все так торжественно ею дарованное.
Эта процедура представлялась ей настолько недопустимой, настолько чудовищной, что Изабелла предпочитала пока закрывать на нее глаза.
Озмонд ведь первым не начнет, он ничем не облегчит ей задачи, он возложит всю тяжесть на нее – до самого конца.
Он еще не запретил ей навещать Ральфа, но она нисколько не сомневалась, что, если Ральф в скором времени не уедет, запрет не заставит себя ждать.
А как мог бедный Ральф уехать?
В такую погоду об этом нечего было и думать.
Она прекрасно понимала, как жаждет ее муж ускорить это событие, да и, по совести говоря, разве не очевидно, что ему не могут быть приятны ее встречи с кузеном?
Пусть Ральф ни разу не сказал о нем ни единого нелестного слова, и все же злой молчаливый протест Озмонда вполне обоснован.
Если Озмонд начнет возражать против их встреч, если он прибегнет к супружеской власти, ей придется решать, и решение будет не из легких.
Стоило ей только подумать об этом, и у нее, как я уже говорил, заранее начинало колотиться сердце и к щекам приливала кровь; минутами желание избежать прямого разрыва рождало другое желание: чтобы Ральф, даже с риском для жизни, немедленно уехал из Рима.
И хотя, поймав себя на такой мысли, она возмущалась собственным слабодушием и трусостью, суть дела от этого не менялась.
А ведь любила она сейчас Ральфа ничуть не меньше, и тем не менее она готова была согласиться почти на все, только бы не отречься от самой серьезной, от единственной своей священной обязанности.
Жизнь, которая начнется после подобного отречения, представлялась ей окончательно изуродованной.
Раз порвав отношения с Озмондом, она порвет с ним навсегда: открыто признать несовместимость душевных нужд – значит расписаться в крушении их общей попытки.
Возвраты, примирения, легко давшееся забвение, видимость благополучия – все это не для них.
Попытка их преследовала одну только цель – оказаться счастливой.
И, коль скоро счастливыми они не стали, тут уж ничем не поможешь; нет на свете ничего, что можно было бы предложить взамен.
Между тем Изабелла посещала Hotel de Paris настолько часто, насколько считала возможным: мерилом приличия служили правила хорошего тона – какие еще нужны доказательства тому, что мораль была, так сказать, плодом глубокого обдумывания?
Нынешний свой визит Изабелла отмерила себе щедрой рукой, ибо, помимо той очевидной истины, что не могла же она бросить умирающего Ральфа, ей надо было кое-что спросить у него.
В конце концов это важно было не только для нее, в такой же степени тут затронуты были интересы Гилберта.
Изабелла почти сразу заговорила о том, что занимало ее мысли.
– Я хочу задать вам один вопрос.
Это касается лорда Уорбертона.
– Думаю, я угадал ваш вопрос, – ответил Ральф; он полулежал в кресле, и его худые ноги казались еще длиннее, чем обычно.
– Очень может быть.
В таком случае ответьте мне на него.
– Я ведь не сказал, что могу на него ответить.
– Вы такие с ним близкие друзья, – сказала она, – и сейчас он все время у вас на глазах.
– Вы правы.
Но не забывайте, что ему приходится скрывать свои чувства.
– Зачем ему их скрывать?
Это на него не похоже.
– Но вы должны помнить, что здесь примешиваются особые обстоятельства, – сказал Ральф, и видно было по его лицу, что про себя он посмеивается.
– До какой-то степени – да.
Ну а все-таки, как вы думаете, он в самом деле влюблен?
– Думаю, даже очень.
Что-что, а это я разглядеть могу.
– Вот как! – сказала суховатым тоном Изабелла.
Ральф обратил к ней взгляд, по-прежнему чуть насмешливый, но с оттенком недоумения.
– Вы сказали это так, будто вы разочарованы.
Изабелла поднялась и с задумчивым видом стала разглаживать перчатки.
– Ну, в общем-то, меня это не касается.
– Вот уж поистине философское отношение, – сказал ее кузен и через секунду спросил: – Могу я все же полюбопытствовать, о чем идет речь?
Изабелла удивленно на него посмотрела.
– Я думала, вы знаете.
Лорд Уорбертон сказал мне, что хочет жениться, вообразите себе, на Пэнси.
Да я уже говорила вам об этом и не услышала в ответ ни слова.
Быть может, сегодня вам угодно будет как-то на это отозваться.
Вы, правда, верите, что он в нее влюблен?