Все-то она знает, скажет – как отрежет. Но ее свидетельствам я не стал бы доверять.
Слишком богатая фантазия – вот в чем, наверное, причина.
Потом она напечатала книгу, в которой, думается мне, хотела живописать – вернее, изобразить в карикатурном виде – вашего покорного слугу.
Я не стал читать это сочинение, но Ральф отчеркнул кое-какие места и принес его мне.
Она, по-видимому, пыталась изобразить мою манеру говорить: американские словечки, произношение в нос, благоглупости янки, звезды и полосы.
Так вот, все это было совсем на меня не похоже; наверно, она не очень-то внимательно меня слушала.
Я не возражал бы, если бы она передала мою манеру говорить. Пусть себе, если ей хочется. Но мне очень не понравилось, что она даже не дала себе труда меня послушать.
Конечно, я говорю, как американец, – не говорить же мне, как готтентот. При всем при том меня здесь все понимают.
Но, как старый джентльмен из романа этой дамы, я не говорю.
Он не американец, и нам в Штатах таких даром не нужно.
А рассказываю я вам об этом, чтобы показать – романисты нередко грешат против правды.
Конечно, дочерей у меня нет, а миссис Тачит живет во Флоренции, поэтому я не очень-то знаю, как здесь обращаются с молодыми девушками.
Кажется, в низших классах с ними и в самом деле обходятся не слишком хорошо, но в высших и даже до некоторой степени в средних их положение, мне думается, намного лучше.
– Помилуйте, сколько же в Англии классов? – воскликнула Изабелла. – Не меньше пятидесяти, наверное?
– Право, не знаю: я их не считал.
И вообще, как-то не обращал на них внимание.
В этом преимущество американцев: мы здесь вне классов.
– Надеюсь, что так, – сказала Изабелла. – Только этого недоставало – принадлежать к какому-нибудь английскому классу.
– Как сказать! Среди них, пожалуй, есть совсем неплохие, особенно те, что повыше.
Впрочем, для меня существует всего два класса людей: те, которым я доверяю, и те, которым не доверяю.
Вы, дорогая, относитесь к первому.
– Весьма признательна, – быстро проговорила Изабелла. – Она имела обыкновение очень сухо отвечать на комплименты и торопилась по возможности их пресечь.
Поэтому ее часто понимали превратно: многие считали, что она глуха к ним, меж тем как на самом деле Изабелла просто старалась не показать, до какой степени они ей приятны.
Ведь это значило бы показать слишком много.
– А они здесь не слишком привержены условностям? – спросила она.
– Да, здесь все твердо установлено, – подтвердил мистер Тачит. – Все заранее известно. Англичане не любят ничего оставлять на волю случая.
– Терпеть не могу, когда все заранее известно, – заявила Изабелла. – Мне куда больше нравятся неожиданности.
Такая безапелляционность, по-видимому, немало позабавила мистера Тачита.
– Так вот, заранее известно, что вы будете иметь здесь большой успех, – улыбнулся он. – Надеюсь, это вам нравится.
– Вряд ли я буду иметь успех, если они здесь слишком привержены условностям.
Я этих глупых правил не признаю.
Я поступаю наоборот.
Англичанам это не понравится.
– Тут-то вы и ошибаетесь, – возразил ей дядюшка. – Никогда не знаешь, что им понравится.
Они весьма непоследовательны. В этом их главное очарование.
– Тем лучше, – сказала Изабелла; она стояла перед мистером Тачитом, держась за пояс своего черного платья и скользя взглядом по лужайке. – Это как раз по мне.
7
Старый джентльмен и его юная гостья еще не раз с удовольствием толковали о порядках, заведенных в английском обществе, словно Изабелле предстояло не сегодня-завтра покорить его, хотя на самом деле английское общество пока что положительно оставалось безразличным к мисс Изабелле Арчер, которая волею судьбы оказалась заброшенной в скучнейший, если верить Ральфу, из всех домов на Британских островах.
Ее страдающего подагрой дядю редко кто навещал, а миссис Тачит, которая не сочла нужным завести знакомство с соседями, не имела оснований ожидать, что они станут наносить ей визиты.
У нее, однако, была одна слабость: она любила получать визитные карточки.
Не находя вкуса в том, что именуется светской жизнью, она тем не менее безмерно радовалась при виде столика в холле, белого от засыпавших его символических кусочков продолговатого картона.
Она мнила себя образцом справедливости и твердо усвоила ту высокую истину, что в мире ничто не дается даром; а коль скоро миссис Тачит пренебрегла ролью хозяйки Гарденкорта, трудно было предположить, что в графстве стали бы пристально следить за ее приездами и отъездами.
Со всем тем нельзя с полной уверенностью сказать, что она принимала это невнимание к своим передвижениям как должное и что ее желчные нападки на новую родину мужа не были вызваны отказом соседей (право же, совершенно неосновательным) предоставить ей видное место в своем кругу.
Изабелле чуть ли не сразу – при всей несообразности такого положения – пришлось защищать от тетушки английскую конституцию, ибо миссис Тачит усвоила себе привычку вонзать шпильки в этот почтенный документ.
Изабелла невольно бросалась их вытаскивать, и не столько из страха, как бы они не продырявили видавший виды старинный пергамент, сколько от досады на то, что тетушка не находит им лучшего применения.
Изабелла и сама относилась ко всему критически – это было свойственно ее возрасту, полу и американскому происхождению, однако сердце у нее было полно высоких чувств и сухость миссис Тачит задевала ее за живое.
– Ну а каковы ваши принципы? – спрашивала она тетушку. – Раз вы все здесь критикуете, значит, вы исходите из каких-то принципов.
Но судите вы не как американка – в Америке вам тоже все не нравится.
Когда я что-нибудь критикую, я исхожу из своих принципов. Я сужу как американка.
– Милочка моя, – ответила миссис Тачит, – в мире столько же принципов, сколько людей, способных их иметь.