Так или иначе его вид вовсе не свидетельствовал о разочаровании: Озмонд имел обыкновение казаться тем незаинтересованнее, чем больше он был целеустремлен.
А в данном случае он с самого начала нацелился на этот крупный приз, однако ни разу не допустил, чтобы его изысканное лицо зажглось пылом нетерпения.
Он обращался со своим возможным зятем в точности так же, как и со всеми прочими, словно давая ему понять, что если и проявляет к нему интерес, то делает это ради его, а никак не ради собственного удовольствия, ибо какая может быть в ком-то корысть человеку и вообще и в частности столь взысканному судьбой, как Гилберт Озмонд?
Нет, он ничем не выдаст сейчас, как из-за улетучившихся надежд на выигрыш его душит ярость, ни единым словом, ни единым жестом.
В этом у Изабеллы не было сомнений, если только подобна. : уверенность могла принести ей хоть каплю удовлетворения. Как ни странно, но дело обстояло именно так. Ей хотелось, чтобы лорд Уорбертон казался победителем ее мужу и вместе с тем, чтобы муж ее казался лорду Уорбертону совершенно безупречным.
По-своему Озмонд был великолепен: подобно их гостю, он тоже усвоил себе некую весьма полезную привычку.
И пусть речь идет не о привычке к успеху, а о привычке к отказу от посягательств на него – в сущности, одна вполне стоит другой.
Когда, откинувшись на спинку кресла, он рассеянно слушал дружеские предложения и сдержанные объяснения их гостя, точно они, как и следовало ожидать, обращены были главным образом к его жене, он мог по крайней мере утешаться (поскольку другого выбора у него не было) тем, что самому ему удалось остаться в стороне и что написанное на его лице безразличие имеет еще дополнительную прелесть оправданности.
У него все основания сидеть сейчас с таким видом, будто расшаркивания явившегося распрощаться гостя никак не связаны с течением его собственных мыслей, а это уже немало.
Гость справился со своей ролью прекрасно, но игра Озмонда по самой сути своей отличалась большей законченностью.
Положение лорда Уорбертона в конце концов весьма просто – что, собственно говоря, мешает ему уехать из Рима?
Да, он был в известном смысле благорасположен, но расположение его зашло не слишком далеко и не принесло плодов; он не брал на себя никаких обязательств, и честь его незапятнана.
Озмонд, судя по его лицу, без особого интереса выслушал приглашение лорда Уорбертона приехать к нему в гости и намек на выгоды этого визита для Пэнси, которой гость их предрекал успех.
Пробормотав что-то в знак признательности, Озмонд предоставил Изабелле объяснять, что вопрос этот требует серьезного обсуждения.
Но, говоря это, она очень ясно представляла себе, какая открылась вдруг перед мысленным взором ее мужа перспектива с маленькой фигуркой Пэнси на переднем плане.
Хотя лорд Уорбертон выразил желание попрощаться с Пэнси, ни Изабелла, ни Озмонд не спешили за ней послать.
Гость их вел себя, как человек, пришедший с коротким визитом; присев на низенький стул, он не выпускал из рук шляпы, точно собирался через минуту уйти.
Тем не менее он все сидел и сидел, и Изабелла недоумевала, чего он дожидается.
Едва ли он надеется увидеть Пэнси; скорей он предпочел бы, казалось ей, так с Пэнси и не увидеться.
Ну конечно же, это ее, Изабеллу, он хочет увидеть наедине – ему надо что-то ей сказать.
Но она вовсе не жаждала это услышать, она боялась, что он пожелает объясниться, а она прекрасно обойдется без объяснений.
Но вот Озмонд поднялся, как и приличествует воспитанному человеку, которому пришло вдруг в голову, что столь упорствующий гость желает, вероятно, сказать на прощание несколько слов дамам.
– Мне нужно успеть до обеда написать письмо, – сказал он, – прошу меня извинить.
Я посмотрю, что делает моя дочь, и, если она не занята, передам ей, что вы здесь.
Разумеется, когда бы вы ни приехали в Рим, милости просим; миссис Озмонд поговорит с вами о поездке в Англию, такие вещи решает она.
Кивок, которым вместо рукопожатия он заключил свою немногословную речь, пожалуй, был несколько суховатой формой прощального приветствия, но, в общем, это все, что при данных обстоятельствах требовалось.
Изабелла подумала, что после его ухода у лорда Уорбертона не будет оснований задать более чем неприятный вопрос:
«Ваш муж очень сердится?». Но если бы он все же обратился к ней с этим вопросом, она ответила бы:
«Вам беспокоиться нечего.
Он не вас ненавидит, а меня».
Только когда они остались вдвоем, ее старый друг обнаружил признаки неловкости: пересел на другой стул, повертел в руках две-три попавшиеся на глаза безделушки.
– Надеюсь, он пришлет мисс Озмонд, – заметил он, помолчав. – Мне очень хотелось бы ее увидеть.
– Я рада, что это в последний раз, – сказала Изабелла.
– Я тоже.
Она ко мне равнодушна.
– Да, она к вам равнодушна.
– И неудивительно, – сказал он и тут же со всей непоследовательностью добавил: – Так вы приедете в Англию?
– Думаю, не стоит.
– Но за вами остался визит.
Разве вы не помните, что пообещали мне когда-то приехать в Локли и так и не приехали?
– С тех пор все изменилось, – сказала Изабелла.
– Ну, разумеется, не к худшему же, если говорить о нас с вами.
Увидеть вас в моем доме было бы… – на миг он замялся, – очень приятно.
Она напрасно боялась объяснений, потому что этим все и ограничилось.
Они поговорили немного о Ральфе, и тут появилась успевшая уже переодеться к обеду Пэнси; щеки ее пылали.
Она протянула лорду Уорбертону руку и стояла, глядя ему в лицо с застывшей улыбкой, предвещавшей – что было хорошо известно Изабелле и чего совсем не подозревал лорд Уорбертон – незамедлительный поток слез.
– Я уезжаю, – сказал он. – И хотел с вами проститься
– Прощайте, лорд Уорбертон. – Голос Пэнси заметно дрожал.
– И еще я хотел сказать, что желаю вам счастья.
– Спасибо, лорд Уорбертон, – ответила Пэнси.