Ваш друг прав, Пэнси должна увидеть Англию.
– Не сомневаюсь, ей там понравится, – сказала Изабелла.
– Ну, до этого много еще воды утечет, до будущей осени далеко, – продолжал Озмонд. – А между тем есть вещи, более близко нас касающиеся.
Скажите, я что, кажусь вам таким уж гордецом? – спросил он вдруг.
– Вы кажетесь мне очень странным.
– Вы меня не понимаете.
– Нет, даже когда вы пытаетесь меня оскорбить.
– Я не пытаюсь вас оскорбить. На это я не способен.
Я просто говорю о кое-каких фактах, и если упоминание о них вас задевает, это уж не моя вина.
Вы ведь не станете отрицать, что все было в ваших руках.
– Вы решили вернуться к лорду Уорбертону? – спросила Изабелла. – Я устала от звука его имени.
– Вам придется снова услышать его, прежде чем мы с этим покончим.
Она сказала, что он ее оскорбляет, но внезапно это перестало ее мучить.
Он падал все ниже и ниже; от столь головокружительного падения ей чуть было не стало дурно, вот и вся мука.
Он был слишком странным, слишком чуждым, он больше уже ее не задевал.
Тем не менее способность Озмонда видеть все в отвратительном свете была так беспримерна, что Изабелле стало даже интересно, каким образом удастся ему быть правым в своих глазах.
– Я могла бы ответить вам: все, что вы собираетесь сказать мне, наверное, слушать не стоит.
Но, пожалуй, это не так; есть одна вещь, которую мне стоит услышать. Скажите просто и ясно, в чем вы меня обвиняете?
– В том, что вы расстроили брак Пэнси с лордом Уорбертоном.
Это достаточно ясно?
– Напротив, я отнеслась к возможности этого брака с большим участием.
Я так вам и сказала, и когда вы сказали мне, что рассчитываете на меня – насколько я помню, таковы были ваши слова, – я согласилась возложить на себя эту обязанность.
Конечно, я сделала непростительную глупость, но я ее сделала.
– Вы только притворились, вы притворились даже, что беретесь за это неохотно, чтобы я проникся к вам большим доверием.
После чего пустили в ход все свое искусство и отвадили его.
– Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Изабелла.
– Где то письмо, которое он, по вашим словам, написал мне? – настойчиво спросил ее муж.
– Не имею представления; я его об этом не спрашивала.
– Вы остановили письмо на полпути, – сказал Озмонд.
Изабелла медленно поднялась; в окутывавшей ее сверху донизу белой накидке она стояла перед ним, точно ангел презрения – ближайший родственник жалости.
– О Гилберт, для человека, отличавшегося такой тонкостью…! – воскликнула тихо и горестно она.
– Мне далеко до вашей тонкости.
Вы добились всего, чего хотели, ловко его отвадили и притом так, с таким видом, словно к этому непричастны! А меня поставили в положение, в каком вам угодно было меня видеть, – в положение человека, пытавшегося выдать свою дочь замуж за лорда и потерпевшего неудачу.
– Пэнси к нему равнодушна.
Она рада, что он уехал, – сказала Изабелла.
– Это к делу не относится.
– И он к ней равнодушен тоже.
– Э нет, позвольте! Вы сами говорили мне обратное.
Не знаю, почему вам именно таким, а не каким-либо иным образом захотелось уязвить меня, – продолжал Озмонд. – По-моему, я не был излишне самонадеян, не возомнил невесть что, напротив, проявил примерную скромность.
Мысль принадлежит не мне; он начал оказывать ей знаки внимания до того, как мне вообще пришло это в голову.
И я все препоручил вам.
– Вы были очень рады все препоручить мне.
Впредь вам предстоит взять эту заботу на себя.
Он несколько секунд смотрел на нее, потом отвернулся.
– Я думал, вы любите мою дочь.
– Сейчас больше, чем когда-либо.
– В вашем чувстве к ней многого недостает.
Впрочем, это только естественно.
– Это все, что вы хотели мне сказать? – спросила Изабелла, взяв с одного из столиков свечу.
– Вы удовлетворены?