Вы все на меня смотрите, и мне от этого не по себе.
Несколько секунд Генриетта как раз тем и занималась, что смотрела на нее.
– Ты похожа на подстреленную лань, которая ищет тень погуще.
Быть такой беспомощной! – вырвалось у нее наконец.
– Вовсе я не беспомощна.
Я намерена много что сделать.
– Я говорю сейчас не о тебе, а о себе.
Приехать нарочно за тем, чтобы тебе помочь, и так ни с чем и уехать.
– Ты очень мне помогла, – ответила Изабелла, – очень меня подбодрила.
– Нечего сказать, подбодрила! Точь-в-точь выдохшийся лимонад!
Я хочу, чтобы ты дала мне одно обещание.
– Не могу.
Никогда больше не дам.
Четыре года назад я дала такое торжественное обещание и так плохо его сдержала.
– Тебя просто никто в этом не поощрял, а я обещаю тебе всяческое поощрение.
Уйди от своего мужа, пока не случилось худшего.
– Худшего?
Что ты называешь худшим?
– Пока ты не испортилась.
– Ты имеешь в виду, пока не испортился мой характер? – спросила улыбаясь Изабелла. – Он не испортится.
Я очень за этим слежу.
Меня поражает только, с какой легкостью ты советуешь женщине покинуть мужа, – добавила она, отвернувшись. – Сразу видно, что у тебя самой никогда его не было.
– Ну, – сказала Генриетта таким тоном, словно намеревалась открыть прения и доказать свою правоту, – в наших западных штатах это давно Уже стало рядовым явлением, а ведь, собственно говоря, они и есть наше будущее. – Доказательства ее, однако, не имеют прямого отношения к нашему повествованию, в ходе которого нам предстоит распутать еще немало нитей.
Она объявила Ральфу Тачиту, что может ехать сразу же, как только он пожелает, и Ральф, собравшись с духом, стал готовиться к отъезду.
Изабелла пришла повидаться с ним в последний раз, и он повторил ей слово в слово то, что сказала Генриетта: как видно, она ждет не дождется, чтобы они уехали.
В ответ она лишь нежно положила свою руку на его и с намеком на улыбку тихо сказала:
– Мой дорогой Ральф…
С него этого было достаточно; такой ответ вполне его удовлетворял.
И, однако, он все с той же шутливой откровенностью продолжал:
– Я видел вас меньше, чем хотел бы, но ведь это лучше, чем ничего.
И потом я столько о вас слышал.
– Не понимаю от кого, при вашем-то образе жизни?
– От незримых собеседников.
Нет, нет, ни от кого больше.
Зримым я не позволяю говорить о вас, все они твердят, что вы «очаровательны». Это так банально.
– Я, конечно, тоже хотела бы видеться с вами чаще, – сказала Изабелла. – Но замужняя жизнь налагает много обязанностей.
– К счастью, у меня нет никаких обязанностей.
И, когда вы приедете погостить ко мне в Англию, я смогу принимать вас со всей свободой холостяка.
Он и дальше вел разговор в таком тоне, будто им безусловно предстояло еще увидеться, и добился того, что это стало казаться почти вероятным.
О том, что близится срок и, скорей всего, ему не протянуть до конца лета, он даже не заикнулся.
Коль скоро Ральф предпочитал такую манеру держаться, Изабелла охотно ему вторила: по существу, все было настолько ясно, что они прекрасно могли обойтись без словесных указательных столбов.
Раньше было иначе, хотя, надо сказать, Ральф в этом, как и во всем, что касалось его лично, был всегда на редкость неэгоистичен.
Изабелла заговорила о его путешествии, о том, на какие этапы его следует разбить, какие, по ее мнению, следует принять меры предосторожности.
– Генриетта – вот лучшая моя мера предосторожности.
У этой женщины непомерно развита совесть, – заметил он.
– Она будет чрезвычайно добросовестна.
– Будет?
А разве сейчас она не добросовестна?
Ведь мисс Стэкпол только потому и едет со мной, что считает это своим долгом.
У кого еще такое чувство долга!