– Да, это очень благородно, – сказала Изабелла. – И мне из-за этого особенно стыдно.
Ехать с вами должна была бы я.
– Но ваш муж вряд ли одобрил бы это.
– Вряд ли.
И все же я могла бы поехать.
– Я просто потрясен смелостью вашего воображения.
Подумать только: я – причина раздора между дамой и ее мужем!
– Оттого я и не еду, – сказала Изабелла просто, хотя и довольно туманно.
Ральф, однако же, все понял.
– Ну еще бы, притом что, как вы сами сейчас сказали, у вас так много обязанностей.
– Дело не в этом.
Я боюсь, – сказал она.
И, немного помолчав, повторила – не столько ему, сколько себе: – Да, я боюсь.
Ральф не взялся бы определить, что означал ее тон, он был так нарочито спокоен… лишен какого бы то ни было чувства.
Желание ли это вслух покаяться в том, в чем ее никто не обвинял? Либо же следует рассматривать ее слова, как попытку честно разобраться в самой себе?
Так или иначе Ральф не мог упустить столь благоприятного случая.
– Боитесь вашего мужа?
– Боюсь себя! – сказала Изабелла и поднялась с места.
Постояв несколько секунд, она добавила: – Бояться мужа всего лишь мой долг.
Женщине это просто подобает.
– Ну еще бы, – рассмеялся Ральф. – Но, чтобы как-то это возместить, всегда найдется мужчина, который смертельно боится какой-нибудь женщины.
Изабелла не откликнулась на его шутку: мысли ее внезапно изменили направление.
– Но, если вашу маленькую компанию возглавит Генриетта, что же тогда достанется на долю мистера Гудвуда.
– Ах, моя дорогая Изабелла, – ответил Ральф, – мистер Гудвуд привык, что на его долю ничего не достается.
Она покраснела и тут же сказала, что ей пора.
Еще несколько секунд они постояли вместе; он держал обе ее руки в своих.
– Вы были лучшим моим другом, – сказала она.
– Ради вас я и хотел… хотел жить.
Но от меня вам никакой пользы.
Тут только ее пронзила мысль, что она никогда его больше не увидит.
Она не могла с этим примириться, не могла расстаться с ним вот так.
– Если вы позовете меня, я приеду, – сказала она.
– Ваш муж не отпустит вас.
– Отпустит. Это я как-нибудь улажу.
– Такую радость я приберегу напоследок, – сказал Ральф.
Она просто поцеловала его в ответ.
Было это в четверг, и вечером Каспар Гудвуд явился в палаццо Рокканера.
Он пришел одним из первых и в течение некоторого времени беседовал с Гилбертом Озмондом, который неизменно присутствовал на приемах своей жены.
Они уселись вдвоем; разговорчивый, общительный, излучающий благожелательность Озмонд был преисполнен резвости ума.
Откинувшись на спинку кресла, заложив ногу за ногу, он непринужденно болтал, между тем как неспокойный, но отнюдь не оживленный Гудвуд вертел в руках цилиндр и ерзал на маленьком диванчике, который то и дело поскрипывал под ним.
На лице Озмонда играла тонкая вызывающая улыбка. Так обычно ведут себя люди, чьи чувства обострены нежданной доброй вестью.
Он сказал Гудвуду, что им очень жаль будет его лишиться. Ему, Озмонду, будет его особенно недоставать.
Умные собеседники – большая редкость – в Риме Их раз-два и обчелся.
Гудвуд должен непременно приехать к ним снова; на него, заядлого римлянина, разговор с человеком другой породы действует очень освежающе.
– Как вы знаете, сам я всей душой предан Риму, но больше всего люблю разговаривать с теми, кто свободен от этого пристрастия.
В конце концов современный мир совсем неплох.
Вот вы, например, вполне современны и вместе с тем вас никак нельзя назвать заурядным.
Ведь многие из этих современных господ форменные ничтожества.
Если они – дети будущего, мы предпочитаем умереть молодыми.
Старики, разумеется, тоже подчас на редкость скучны.