Под ее прикрытием Каспару кое-как удавалось держать себя в узде. Но, когда наконец гости начали расходиться, он подошел к Изабелле и, понизив голос, справился, нельзя ли ему поговорить с ней в какой-нибудь другой комнате: там уже нигде нет ни души, он это сейчас сам проверил.
Она улыбнулась ему так, словно охотно оказала бы эту любезность, но не имеет на то ни малейшей возможности.
– Боюсь, это не удастся.
Перед уходом все хотят попрощаться с хозяйкой, и я должна быть на виду.
– Тогда я подожду, пока они не разойдутся.
Секунду поколебавшись, она воскликнула:
– Вот и чудесно!
И он ждал, хотя ждать пришлось еще немало времени.
Под конец осталось всего несколько человек, но они словно приросли к ковру.
Оживавшая, по ее собственным словам, лишь к полуночи графиня Джемини будто и не подозревала, что вечер окончен. Она по-прежнему была центром расположившегося у камина тесного кружка джентльменов, которые то и дело разражались дружным смехом.
Озмонд исчез, он никогда не прощался с гостями; и поскольку как раз в эту пору графиня обычно расширяла круг их тем, Изабелла поспешила отправить Пэнси спать.
Сама Изабелла сидела в стороне, она тоже, как видно, предпочла бы, чтобы ее невестка угомонилась и дала этим досужим болтунам разойтись наконец по домам.
– А нельзя ли мне сказать вам несколько слов сейчас? – спросил Каспар Гудвуд.
Изабелла улыбнулась и сразу же поднялась с места.
– Конечно; если хотите, можем куда-нибудь отсюда уйти.
Они вышли из гостиной, оставив там графиню с ее тесным кружком, но и в соседней комнате оба некоторое время молчали.
Изабелла сесть не пожелала; стоя посреди комнаты, она медленно обмахивалась веером, и каждое ее движение исполнено было для него прежнего очарования.
Казалось, она ждет, чтобы он заговорил.
Теперь, когда они остались вдвоем, страсть, которую ему так и не удалось затушить, вспыхнула с новой силой; у него мутилось в голове, все плыло перед глазами.
Ярко освещенная пустынная комната вдруг словно померкла, заволоклась туманом, и сквозь эту колышущуюся завесу он видел только мерцающие глаза Изабеллы, ее полураскрытые губы.
Будь зрение Каспара в эту минуту более отчетливым, он разглядел бы, как принужденно, насильственно улыбается Изабелла, как она напугана тем, что прочитала на его лице.
– Вы хотите, вероятно, попрощаться со мной, – сказала она.
– Да… но мне очень это не по душе.
Я не хочу уезжать из Рима, – сказал он с какой-то жалобной прямотой.
– Ну еще бы.
Вы поступаете на редкость благородно, не умею выразить, как меня трогает ваша доброта.
Несколько секунд он молчал.
– И это все, что вы мне можете сказать на прощание?
– Вы должны еще когда-нибудь приехать, – ответила она оживленным тоном.
– Когда-нибудь?
Когда-нибудь в далеком будущем, вы это имеете в виду?
– О нет, я вовсе этого не имею в виду.
– Тогда что вы имеете в виду?
Не понимаю!
Но раз я обещал поехать, я поеду, – добавил Гудвуд.
– Возвращайтесь, когда вам вздумается, – обронила Изабелла с напускной легкостью.
– Что мне в конце концов ваш кузен! – воскликнул вдруг Каспар.
– Вы это и хотели мне сказать?
– Нет, нет, я ничего не хотел сказать вам.
Я хотел спросить вас… – он помолчал, – что же вы все-таки сделали-то со своей жизнью? – продолжал он тихо и торопливо.
Потом снова помолчал, словно дожидаясь ответа, но она ничего не ответила, и он продолжал: – Мне не понять, мне не разгадать вас!
Чему я должен верить… что вы хотите, чтобы я думал? – Она по-прежнему молчала; просто стояла и смотрела на него, уже не пытаясь казаться непринужденной. – Я слыхал, вы несчастливы; если это так, я хотел бы знать.
Это дало бы мне хоть что-то.
Но сами вы говорите, что счастливы, и вы так спокойны, ровны, неприступны.
Вы стали просто неузнаваемой!
Все прячете. Мне никак не подойти к вам близко.
– Вы подошли очень близко, – сказала Изабелла мягким и вместе с тем предостерегающим тоном.
– И все же мне никак не дотянуться до вас!
Я хочу знать правду.
Довольны вы своей жизнью?