– Вы многого хотите.
– Да, я всегда хотел многого.
Ну конечно же, вы мне не скажете.
От вас я никогда ничего не узнаю, впрочем, это и не должно меня касаться. – Он явно старался держать себя в руках, облечь в разумную форму владевшее им безумие.
Но сознание, что это его последняя возможность, что он любит ее, что он ее потерял, что, говори он или не говори, в ее глазах он все равно останется глупцом, подействовало на него, как удар хлыста, его низкий голос задрожал еще сильнее. – Вы совершенно непроницаемы, это и наводит меня на мысль, что вам надо что-то скрывать.
Я сказал, мне нет дела до вашего кузена, но это не значит, что он мне не нравится.
Это значит другое: пусть даже нравится, но еду я с ним не ради него.
Я бы и со слабоумным поехал, если бы меня попросили об этом вы.
Если бы вы попросили, я завтра же отправился бы в Сибирь.
Почему вам хочется услать меня отсюда?
У вас должны быть на это причины, будь вы так довольны жизнью, как стараетесь показать, вам было бы безразлично.
Я предпочел бы знать о вас правду… даже самую убийственную, чем приехать вот так, понапрасну.
Я не для того приехал сюда.
Думал, мне будет все равно.
Приехал, потому что хотел убедиться, что могу больше о вас не думать.
Но ни о чем другом я думать не мог, и вы правы, желая, чтобы я уехал.
Но, если я должен уехать, нет никакой беды в том, что я на минуту дам себе волю.
Если вам в самом деле больно… если вам причиняет боль он – от моих слов вам больнее не станет.
Когда я говорю, что люблю вас, то для этого ведь я и приехал.
Я и сам не думал, что для этого, но, оказывается, – для этого.
Я не сказал бы, если бы не был уверен, что больше никогда вас не увижу.
Это в последний раз… так дайте же мне сорвать хотя бы один цветок.
Я не вправе этого говорить, знаю, и вы не вправе меня слушать.
Но вы и не слушаете; вы никогда не слушаете, вы всегда думаете о чем-то другом.
Теперь, конечно, я должен уехать, но хотя бы не без причины.
Не может же служить причиной, настоящей причиной, то, о чем вы попросили меня.
Я не способен составить мнение о вашем муже, – продолжал он как-то беспорядочно перескакивая с одного на другое, – я его не понимаю, он говорит, вы обожаете друг друга.
Зачем ему понадобилось мне это говорить?
Какое мне до этого дело?
Вот я повторил это сейчас вам, и у вас такой странный вид.
Но у вас все время странный вид.
Да, вам приходится что-то скрывать.
Это не мое дело… не спорю.
Но я вас люблю, – сказал Каспар Гудвуд.
Вид у нее действительно был странный.
Она перевела взгляд на дверь, в которую они вошли, и как бы в знак предостережения подняла веер.
– Вы так хорошо вели себя; не портите же всего, – промолвила она мягко.
– Меня никто не слышит.
Нет, подумать только, как легко вы хотели от меня отделаться!
Я люблю вас, как еще не любил никогда.
– Я это знаю.
Знала с той минуты, когда вы согласились ехать.
– Вы ничем тут не можете помочь… нет, нет, ничем.
Вы помогли бы, если бы только могли, но, к несчастью, не можете.
Я имею в виду – к моему несчастью.
Я ничего у вас не прошу, то есть ничего недозволенного.
Я прошу вас только об одной милости: скажите мне… скажите!..
– Сказать вам – что?
– Могу ли я вас жалеть?
– Вам этого хотелось бы? – спросила Изабелла, снова пытаясь улыбнуться.