– Если я осушил ваши слезы, это уже немало.
Однако мне ведь случалось видеть, как вы их проливаете.
– О, я верю, вы еще заставите меня плакать, заставите волком выть. Я очень на это уповаю, мне очень это нужно.
Нынче утром я была такой мерзкой, такой отвратительной, – сказала она.
– Если Изабелла была, как вы изволили выразиться, только что не дурочкой, она, скорей всего, этого не поняла, – ответил Озмонд.
– В том-то и дело, способность соображать она потеряла именно из-за моей злобной выходки.
Я не в состоянии была сдержать себя. Во мне поднялось что-то дурное или, быть может, напротив – хорошее. Не знаю.
Вы не только осушили мои слезы, вы иссушили мою душу.
– Следовательно, не я повинен в умонастроении моей жены, – сказал Озмонд. – Отрадно думать, что мне предстоит пожинать плоды вашей несдержанности.
Разве вы не знаете, душа – бессмертное начало?
Какие же она может претерпевать изменения?
Я не верю, что она – бессмертное начало; я верю, что ее прекрасным образом можно уничтожить.
Это и случилось с моей душой, которая поначалу была очень даже хорошей. И всем этим я обязана вам.
Вы очень плохой человек, – добавила она с многозначительной серьезностью.
– Неужели мы с вами должны кончить на этом? – спросил Озмонд с той же нарочитой холодностью.
– Не знаю, на чем мы с вами должны кончить.
А жаль!
На чем обычно кончают плохие люди, да еще соучастники в преступлениях?
Вашими стараньями я стала такой же плохой, как вы сами.
– Не понимаю вас.
На мой взгляд, вы достаточно хороши, – сказал Озмонд, и намеренное безразличие тона придало его словам необыкновенную выразительность.
Самообладание же мадам Мерль, напротив, с каждой минутой таяло, и она была ближе к тому, чтобы окончательно его потерять, чем в любом из тех случаев, когда мы имели счастье ее видеть.
Блеск ее глаз омрачился; улыбка стоила немалых усилий.
– Достаточно хороша для всего, что я с собою сделала?
Вы это, вероятно, имеете в виду?
– Достаточно хороши, чтобы быть неизменно очаровательной! – воскликнул, тоже улыбаясь, Озмонд.
– О боже! – прошептала его собеседница; она сидела перед ним в полном расцвете своей зрелости и вдруг повторила жест, на который вынудила утром Изабеллу: опустила голову и закрыла лицо руками.
– Значит в конце концов вы все же собираетесь заплакать? – спросил Озмонд и, так как она сидела по-прежнему неподвижно, продолжал: – Я хоть раз вам пожаловался?
Она быстро отняла от лица руки.
– Нет, вы мстили иначе – вы вымещали все на ней.
Озмонд еще больше откинул назад голову и некоторое время смотрел на потолок, как бы таким несколько вольным образом призывая в свидетели небо.
– Ох уж это женское воображение!
В основе своей оно всегда пошлое.
Вы говорите о мести, как какой-нибудь третьеразрядный романист.
– Ну, разумеется, вы не жаловались.
Вы слишком упивались своим торжеством.
– Любопытно узнать, что вы называете моим торжеством.
– Вы заставили вашу жену вас бояться.
Озмонд переменил позу; наклонившись вперед, он оперся локтями о колени и какое-то время рассматривал великолепный персидский ковер.
Весь вид его, казалось, говорил о том, что он не намерен ни с кем и ни с чем считаться, что у него есть свои собственные представления обо всем, в том числе и о времени, и что ими-то он и собирается руководствоваться. Ему не раз по причине этой его особенности случалось испытывать терпение собеседников.
– Изабелла не боится меня, и я совсем к этому не стремлюсь, – сказал он наконец. – На что вы меня стараетесь толкнуть подобными своими заявлениями?
– Я уже продумала, какой вы можете причинить мне вред, – ответила мадам Мерль. – Сегодня утром я увидела, что ваша жена меня боится, но на самом деле она в моем лице испугалась вас.
– Вероятно, вы позволили себе какие-нибудь высказывания в очень дурном вкусе; я в этом неповинен; я с самого начала был против вашего к ней визита. Вы вполне способны действовать без ее помощи.
В вас я страх не вселил, это мне ясно. Как же в таком случае мог я вселить страх в нее?
Она уж по меньшей мере такая же храбрая, как вы.
Откуда вы взяли весь этот вздор? Пора бы уж вам, по-моему, знать меня. – С этими словами он поднялся, подошел к камину и несколько секунд рассматривал стоявшие на нем изящные безделушки из тончайшего фарфора, как будто впервые их видел.
Взяв с камина чашечку, он некоторое время ее изучал, потом, все так же держа ее в руке, облокотился этой рукой о край каминной доски и продолжал: – Вы любите сгущать краски. Все преувеличиваете и поэтому теряете ощущение реальности.
Я намного проще, чем вам это кажется.
– Мне кажется, вы куда как просты, – проговорила мадам Мерль, не спуская глаз со своей чашечки. – Постепенно я в этом убедилась.
Повторяю, судила я вас и раньше, но поняла до конца только после вашей женитьбы.