Как будто этот час она провела, стоя у окна и собираясь с духом, а теперь бесстрашно высунулась наружу.
– Я стучала, – начала она, – но вы не отозвались, и я рискнула войти.
Вот уже пять минут, как я смотрю на вас.
Вы очень несчастливы.
– Очень, но вряд ли вы можете мне помочь.
– А все-таки попытаюсь, если вы не возражаете. – И графиня уселась рядом с ней на диване.
Она продолжала улыбаться, лицо ее выражало восторженную готовность к излияниям.
Ей, по-видимому, было что сказать, и Изабелле впервые почудилось, что золовка, возможно, в самом деле способна сказать что-нибудь осмысленное.
Графиня несколько секунд сверкала глазами, и было в этой их игре нечто неприятно завораживающее. – В общем, – продолжала она, – прежде всего я должна признаться, мне непонятно, почему вы пришли в такое расстройство.
Слишком уж вы щепетильны, слишком рассудительны, слишком связаны по рукам и ногам.
Когда я десять лет назад убедилась, что мой муж жаждет отравить мне жизнь – в последнее время он просто оставил меня в покое, – вы и представить себе не можете, как восхитительно это сразу все упростило.
Моя бедная Изабелла, вы недостаточно просты.
– Да, я недостаточно проста, – согласилась Изабелла.
– Мне хочется, чтобы вы кое-что узнали, – заявила графиня. – По-моему, вам следует это знать.
Возможно, вы уже знаете, возможно, уже догадались сами.
Но, если это так, мне остается только сказать, я еще меньше понимаю, почему вы не поступаете, как вам вздумается.
– Что вы хотите, чтобы я узнала? – От дурного предчувствия у Изабеллы сильнее забилось сердце.
Графиня вознамерилась каким-то образом доказать свою правоту, уже одно это предвещало недоброе.
Но графиня склонна была, как видно, поиграть в загадки.
– На вашем месте я бы уж давным-давно догадалась.
Неужели вы так ничего и не заподозрили?
– Ничего.
О чем я должна была догадаться?
Я просто не понимаю, о чем идет речь.
– А все оттого, что вы так убийственно чисты душой.
В жизни еще не встречала женщины, которая была бы так чиста душой! – вскричала графиня.
Изабелла медленно встала.
– Вы собираетесь рассказать мне что-то чудовищное?
– Ваше право назвать это, как вам заблагорассудится. – Графиня тоже поднялась, в нее точно вселился дух упрямства, он рос на глазах и все больше буйствовал.
Несколько секунд она стояла во всем, так сказать, блеске своего грозного и, как Изабелле уже тогда показалось, безобразного намерения. Наконец она произнесла: – У моей первой невестки не было детей.
Изабелла смотрела на нее непонимающим взглядом; она ожидала чего-то совсем другого.
– У вашей первой невестки?
– Надеюсь, вам по крайней мере известно, что Озмонд был уже, с вашего позволения, женат?
Я никогда с вами о его жене не заговаривала, мне казалось, это было бы неприлично, даже неуважительно.
Но другие, менее тактичные люди, наверное, говорили вам.
Бедняжка не прожила с ним трех лет и умерла бездетной.
Пэнси появилась после ее смерти.
Брови Изабеллы были так нахмурены, что почти сошлись у переносицы; побелевшие губы раскрылись от недоуменной растерянности.
Она как бы силилась понять то, что, очевидно, было выше ее понимания.
– Значит, Пэнси не дочь моего мужа?
– Не извольте сомневаться – вашего!
Не чьего-нибудь чужого.
Но чьей-то чужой жены.
Ах, милочка моя! – воскликнула графиня. С вами приходится ставить все точки над i.
– Не понимаю.
Чьей жены? – спросила Изабелла.
– Жены мерзкого плюгавого швейцарца, который умер… постойте-ка, когда же это было?… По меньшей мере двенадцать, нет, больше пятнадцати лет назад.
Он не признал мисс Пэнси; не пожелал иметь с ней никакого дела, уже кому-кому, а ему известно было, что у него нет на то причин; Озмонд, тот, как и следовало, признал ее, хотя потом ему пришлось изобрести всю эту галиматью, будто жена его умерла во время родов и он, не помня себя от горя и ужаса, изгнал несчастную малютку с глаз долой и держал ее, сколько мог, у кормилицы, прежде чем взял к себе.
На самом же деле жена его умерла совсем не там и не оттого – в горах Пьемонта, куда они отправились как-то в августе, поскольку, оказалось, по состоянию здоровья она нуждается в горном воздухе, но там ей внезапно сделалось хуже… болезнь сделалась безнадежной.
История эта вполне сошла с рук, ведь приличия были соблюдены, и никто не имел охоты что-либо уточнять.