Но я-то, конечно, знала… хотя и не наводила справок, – продолжала со всей откровенностью графиня, – и хотя, как вы сами понимаете, мы ни разу слова не сказали об этом – я имею в виду себя и Озмонда.
Вам ведь легко представить себе, как он молча на меня смотрит – вот так, чтобы все поставить на место или, точнее говоря, чтобы поставить на место меня, если бы мне вздумалось пикнуть.
Но я никогда даже не намекнула ни одной живой душе, если вы способны этому про меня поверить; клянусь вам, моя дорогая, вы первая, кому я рассказываю: с тех самых пор – ни с кем ни гу-гу.
Прежде всего она моя племянница… дочь моего брата, этого мне было вполне достаточно.
Что же касается ее настоящей матери!.. – Но тут поразительная тетушка Пэнси невольно осеклась, увидев лицо невестки, с которого на нее смотрели такие глаза, какие ей никогда еще не доводилось видеть.
Имя не было названо, и все же Изабелла едва удержала рвущееся с губ эхо неназванного.
Она опять села на диван и опустила голову.
– Зачем вы мне это рассказали? – спросила она, и графиня с трудом узнала ее голос.
– Затем, что мне тошно было оттого, что вы не знаете.
Мне, ей-богу, тошно было, дорогая, оттого, что я вам этого не рассказала давно; будто я по глупости все никак не могла улучить минуту!
Не сердитесь, моя дорогая, но ca me depasse, как вы, судя по всему, умудряетесь не видеть того, что творится прямо у вас под носом.
Так вот, это ведь тоже своего рода услуга – оберегать простодушное неведение, хотя я всю жизнь не очень-то была способна на такие услуги; кстати, раз уже зашла об этом речь, о помалкивании ради интересов брата, мой запас добропорядочности на сей счет тоже, как видно, иссяк.
Тем более что это ведь не какая-нибудь черная клевета, – добавила неподражаемая графиня. – Все обстоит именно так, как я говорю.
– У меня никогда и мысли не было, – сказала через несколько секунд Изабелла, и при всей очевидной неразумности этого признания взгляд, который она, подняв голову, устремила на графиню, полностью подтвердил его искренность.
– Верю, хотя верилось с трудом.
Неужели вам никогда не приходило в голову, что шесть-семь лет он был ее любовником?
– Не знаю.
Кое-что приходило, и, вероятно, как раз к этому все и сводилось.
– А в отношении Пэнси до чего же умно она вела себя, она вела себя просто непревзойденно! – воскликнула графиня, пораженная картиной, представшей ее глазам.
– Нет, нет – такой мысли у меня, безусловно, никогда не было, – продолжала Изабелла, точно пытаясь восстановить в памяти что было, чего не было. – И все равно… я не понимаю.
Вид у нее был встревоженный, озадаченный; бедная графиня убедилась, по-видимому, что разоблачения ее не возымели ожидаемого действия.
Она рассчитывала, что разожжет пламя, а ей едва удалось высечь искру.
Изабелла казалась не более потрясенной, чем благонравная девица с умеренным воображением каким-нибудь зловещим эпизодом из всемирной истории.
– Разве вам не ясно, что девочку невозможно было выдать за дочь. ее мужа? То есть выдать самому мистеру Мерлю, – продолжала графиня. – Они расстались задолго до этого, и он уехал на другой конец света, как будто бы в Южную Америку.
Если у нее и были когда-нибудь дети, в чем я очень сомневаюсь, она их потеряла.
В минуту крайности (я имею в виду – крайне щекотливое положение) Озмонд согласился признать девочку.
Жена его умерла, спору нет, но не так уж давно она умерла, чтобы совсем нельзя было подтасовать сроки – при условии, конечно, что подозрение не будет возбуждено, о чем они, разумеется, позаботились.
Ну могло ли что быть естественнее в глазах равнодушного, не снисходящего до мелочей общества, чем то, что бедная миссис Озмонд где-то там вдалеке оставила после себя, poverina, плод стоившего ей жизни недолгого счастья?
Озмонд поменял местожительство: перед тем как уехать в Альпы, они жили в Неаполе, спустя некоторое время он перебрался оттуда в Рим, и легенда эта была успешно пущена в ход.
Бедная моя невестка не могла, лежа в гробу, оградить себя, настоящая же мать отказалась от всех явных прав на собственную дочь, чтобы спасти свою шкуру.
– Бедная, бедная женщина! – вскричала, заливаясь слезами, Изабелла.
Ей давно уже не случалось проливать их, слишком дорого обходилось это потом.
Но сейчас они просто хлынули у нее из глаз, чем она снова привела в замешательство графиню.
– Очень мило с вашей стороны жалеть ее! – И она невпопад рассмеялась. – Право же, не знаешь, чего и ждать от вас!..
– Значит, он изменил своей жене… и так скоро… – начала Изабелла и вдруг замялась.
– Только этого еще недоставало… чтобы вы сейчас болели душой за нее!
Тем не менее я вполне с вами согласна, это произошло, мягко говоря, слишком скоро.
– А мне… мне?… – И Изабелла помедлила, точно не расслышав своего вопроса, точно вопрос, который ничего не стоило прочитать в ее глазах, обращен был к ней самой.
– Вам? Был ли он верен вам?
Как сказать, моя дорогая; все зависит от того, что вы называете верностью.
Когда он женился на вас, он не был уже любовником другой женщины – таким, как прежде, сага mia, в те годы, когда урывками, с вечным риском и предосторожностями, у них это длилось.
Подобному положению вещей был положен конец; вышеупомянутая дама раскаялась или, во всяком случае, по каким-то своим соображениям решила поставить точку; она тоже всегда благоговейно относилась к соблюдению приличий – настолько, что даже Озмонду это в конце концов приелось.
Можете себе представить, что бывало, когда они расходились во мнении и речь шла не о тех приличиях, к которым питает пристрастие он!
Но их связывало все их прошлое.
– Да, – повторила машинально Изабелла, – их связывает все их прошлое.
– Разумеется, все их недавнее прошлое – пустяки.
Но, должна сказать, лет шесть-семь у них все было по-настоящему.
Изабелла несколько секунд молчала.
– Зачем тогда ей понадобилось женить его на мне?
– Ах, моя дорогая, в этом-то и сказалось ее превосходство!